Настанет день - Деннис Лихэйн

— Что ты там вякнул?

Лютер сплюнул на землю и перевел дух:

— Сказал — это и наша страна тоже.

— Это не так, сынок. — Маккенна покачал своей массивной головой. — И никогда так не будет.

Он оставил Лютера, забрался в свою машину и отъехал. А Лютер поднялся с колен, вздохнул несколько раз, и тошнота почти прошла.

— Нет, это так, — шептал он снова и снова, пока не увидел, как задние огни Маккенны повернули направо, на Массачусетс-авеню. — Нет, это так, — повторил он еще раз и сплюнул в кювет.

В это утро с 9-го участка в Роксбери стали поступать сообщения, что перед Оперой на Дадли-сквер собирается толпа. Всем подразделениям было приказано выслать людей на место, а конный отряд собрался в конюшнях.

Сотрудников свезли со всех участков к зданию 9-го; командовал ими лейтенант Эдди Маккенна. Все сгрудились на первом этаже, в широком вестибюле, и Маккенна обратился к ним с лестницы, дугой поднимавшейся на второй этаж:

— Джентльмены, «латыши» организуют незаконное массовое сборище перед Оперой. Что вы об этом думаете?

Никто не ответил.

— Патрульный Уотсон!

— Я!

— Что вы думаете об этом незаконном сборище?

Уотсон, семья которого некогда взяла эту фамилию вместо своей польской, совершенно непроизносимой, расправил плечи:

— Я бы сказал, что они выбрали для этого неподходящий денек.

Маккенна поднял руку:

— Все мы поклялись защищать американцев вообще и бостонцев в частности, служить им. А «латыши», — он фыркнул, — «латыши» ни к тем ни к другим не относятся, джентльмены. Будучи варварами, они решили проигнорировать недвусмысленный запрет властей города устраивать шествие. Они планируют пройти маршем от здания Оперы по Дадли-стрит и далее к Апхемс-корнер, что в Дорчестере. Оттуда они намерены повернуть направо, на Колумбия-роуд, и двигаться до парка Франклина, где желают провести митинг в поддержку своих товарищей — да, товарищей — в Венгрии, Баварии, Греции и, разумеется, в России. Есть среди нас русские?

Кто-то выкрикнул: «Черта с два!» — и другие радостно подхватили.

— А большевики есть?

— Черта с два!

— А испитые, крючконосые безбожники, которые нюхают кокаин, трахают собак и ненавидят Америку?

Все расхохотались:

— Черта с два!

Маккенна склонился к ним, навалившись на перила и вытирая лоб платком.

— Три дня назад мэру Сиэтла пришла по почте бомба. К счастью для него, первой до посылки добралась его экономка. Бедняжке оторвало кисти рук, теперь она в больнице. А позавчера вечером, как все вы наверняка знаете, Почтовая служба США перехватила тридцать четыре бомбы, которые предназначались генеральному прокурору нашей великой страны, а также некоторым достойнейшим судьям и ведущим промышленникам. Радикалы всех мастей, но главным образом язычники-большевики обещали сегодня устроить день общенациональной революции в главных городах нашей славной родины. Джентльмены, я обращаюсь к вам: разве в такой стране мы хотим жить?

— Черта с два!

Вокруг Дэнни все шевелились, переминались с ноги на ногу.

— Неужели вы хотите отдать страну на растерзание орде бунтовщиков?

— Черта с два!

Дэнни стоял среди толкающихся мужиков, от которых несло потом, перегаром и еще чем-то странным, вроде паленого волоса: едким запахом гнева и страха.

— Или же, — гремел Маккенна, — вы хотите вновь взять эту страну в свои руки?

Все уже до того привыкли орать «черта с два!», что и теперь некоторые повторили то же самое.

Маккенна глянул на них, подняв бровь:

— Я спрашиваю: хотите вы, сукины дети, снова взять эту страну в свои руки?

— Да, черт возьми!

Десятки этих людей ходили на собрания БК вместе с Дэнни; буквально накануне вечером они жаловались на скотское обращение начальства, заявляли о своем братстве с рабочими всего мира. Но сейчас все это на время сменилось бодрым чувством единения и общей цели.

— Мы сейчас же направляемся к Опере Дадли, — прокричал Маккенна, — и прикажем этим смутьянам, этим коммунистам, анархистам и бомбистам разойтись ко всем чертям!

Радостные вопли, рев взбудораженной толпы.

— Мы решительно заявим: «Только не в мое дежурство!» — Маккенна свесился над перилами, вытянув шею, выпятив нижнюю челюсть. — Скажем это хором, джентльмены?

— Только не в мое дежурство! — заорали все.

— Хочу услышать это еще раз.

— Только не в мое дежурство!

— Вы со мной?

— Да!

— Вы боитесь?

— Черта с два!

— Вы — бостонская полиция?

— Да, черт возьми!

— Самая лучшая, самая уважаемая полиция во всех сорока трех штатах?

— Да, черт возьми!

Маккенна глядел на них, медленно поворачивая голову, озирая то один фланг толпы, то другой, и Дэнни не видел в его глазах ни единой искорки юмора, ни единого проблеска иронии. Лишь уверенность в своей правоте. Маккенна подождал, пока установится тишина; люди чуть покачивались, вытирая потные руки о штанины, стирая пот со своих дубинок.

— А раз так, — громким свистящим шепотом произнес Маккенна, — пошли отрабатывать наше жалованье.

Все начали жизнерадостно пихаться. Что-то рявкали друг другу в лицо. Потом кто-то наконец сообразил, где выход, и все это людское море устремилось в задний коридор и вылилось из двери черного хода полицейского участка наружу, растеклось по переулку. Кто-то уже колотил дубинками по стенам, по крышкам металлических мусорных баков.

Марк Дентон отыскал Дэнни в толпе и сказал:

— Я тут подумал…

— Что?

— Подумал: мы охраняем порядок или наоборот?

Дэнни глянул на него:

— Хороший вопрос.

Когда они повернули за угол и двинулись по улице к площади Дадли-сквер, Луис Фраина, стоя на верхних ступеньках здания Оперы, вещал в мегафон перед толпой сотни в две человек:

— Они уверяют нас, что мы имеем право…

Он опустил мегафон, увидев, как полицейские вступают на площадь, потом снова поднес его ко рту:

— И вот они явились, армия правящего класса.

Вся толпа повернулась и увидела, что на них движутся по улице люди в голубой форме.

— Смотрите же, товарищи, смотрите собственными глазами, что делает это растленное общество. Они называют эту страну Землей свободы, но здесь нет свободы. А если и есть, то не для нас. Мы хотели провести шествие, мы подали заявку в установленном порядке, но получили отказ. Почему? — Фраина обвел взглядом толпу. — Потому что они нас боятся.