Макошин скит - Евгения Кретова

После ужина к ней подошла сестра Ольга, напомнила:

– К матушке-то зайди, не забудь.

Карина не забыла, откладывала до последнего – боялась. Вроде ничего особенного и не сделала, а неприятный осадок остался. А еще она видела, как со слезами выбежала из дома Ефросиньи Клавдия, слышала, как причитала из своего домика, про злую долю, про несправедливость и что «из-за этих девок». Ольга на нее прикрикнула:

– Одумайся! Языком треплешь, как помелом. Уж получила за него и не раз, все никак не успокоишься…

Карина притормозила у открытого окна, прислушалась. Ольга молчала. Было слышно, как хлопают крышки сундуков, как всхлипывает Клавдия, давясь обидой.

– Скажи спасибо, что не на дальнюю заимку отправила тебя матушка, – голос сестры-хозяйки – тихий, будто шелестящий – успокаивал.

У Карины ёкнуло в груди: что это за дальняя заимка, что ею пугают. Подумав, что ее заметят, она скользнула к дому Ефросиньи.

* * *

Карина отчетливо помнила тот вечер, когда поссорилась с Рафаэлем. Помнила дыру, которая образовалась в душе́.

Нет, не тогда, не в тот вечер. Раньше. Сперва – червоточина, которая иногда беспокоила, чаще – вечерами, в пустой квартире, когда казалось, что из каждого угла на нее кто-то пялится, а занавеска на окне колыхалась, собираясь в детское платьице.

Рафаэль отсутствовал вечерами все чаще, и червоточина разрослась до размера теннисного мяча.

Тем вечером, когда Карина заперлась в спальне, она поняла, что внутри пусто – только заполнившая все нутро́ черная дыра. На ее дне что-то клокотало, мешая сосредоточиться.

Рафаэль подходил к комнате – она слышала, как он приоткрыл дверь, как растерянно шагнул в пустоту коридора.

Первое ощущение – паники и страха – сменилось отчуждением. Она легла на кровать, в надежде, что Раф не придет к ней, не придется ничего объяснять.

Зажмурившись, Карина слушала его шаги по квартире. Выдохнула, поняв, что разговора удалось избежать – скрипнул диван и забубнил телевизор.

А потом она испугалась.

Что в тот день построила между ними стену, за которой останется только она сама и разрастающаяся внутри черная дыра. И в конце концов эта дыра поглотит ее.

«Ефросинья права, надо решаться».

Ефросинья появилась в ее жизни весной прошлого года, через пару месяцев после той жуткой историей с эксгумацией новорожденной девочки в доме родителей^[2]. В те месяцы Карина частенько заходила на кладбище к девочке – приносила цветы, а иногда просто стояла, сама не зная, зачем пришла. Простая могилка без портрета, деревянный крест вместо надгробия, потрепанный и выцветший веночек.

– Почто к малютке ходишь? – строго окликнули ее однажды.

Карина вздрогнула от неожиданности, оглянулась – у калитки замерла женщина в черном платке. Темное пуховое пальто расстегнуто на груди, из-под воротника видна бордовая ткань сорочки и неприметные деревянные бусики. Женщина изучала ее пристально-ясным, будто прозрачным, взглядом, внимательным и колким. Заметив растерянность девушки, женщина спросила еще строже:

– Третий раз уж тебя здесь вижу … Твой грех? – и кивнула на могилку.

Спросила так, будто к казни приговорила.

Карина не сразу нашлась, что ответить под этим взглядом.

– Н-нет… В войну девочка… умерла, – она впервые дала произошедшему десятки лет назад название. Сказать «убита» язык не повернулся.

Женщина вытянула шею, недоверчиво посмотрела на дату на табличке.

– М-м… А крест-то новый…

– Так недавнее захоронение.

Женщина не торопилась уходить, продолжала разглядывать Карину, так же неуютно, пробирая до костей.