Криптограф - Тобиас Хилл

Подожди меня.

Она смотрит в свои записи, теряясь в его миллионах, пытаясь вспомнить, о чем хотела спросить.

— Вы рассказывали об «Асфодели-9».

— Разве?

— Она все еще приносит вам прибыль?

— Сомневаюсь. Грета должна знать. Все это было очень давно. Я прочел, что девять десятых генетического кода не используется. Я придумал, как вписать один код в другой. Живой жесткий диск. Я сделал… — Он снова ерзает на стуле. — Я хотел оставить свой след. А теперь можно я спрошу у вас кое-что, Анна?

Мягче, чем она сама себе представляет, — то, как он говорит; легко. Ее имя — точно улыбка.

— Если хотите.

Он кивает в сторону окна:

— Вам нравится мой сад?

Она глядит, словно проверяя.

— Да.

— Я рад. Это один из моих любимых. Я имею в виду — моих собственных. Деревья пересажены, все до одного. Я купил их и привез сюда уже взрослыми. Та еще была работа, но она того стоила. Некоторые уже не встречаются в природе. Бывают секвойи высотой с двадцатиэтажный дом. Если выше, нам придется просить разрешения перепланировать здание. Одному тису тысяча шестьсот лет. Мне говорили, что он рос в Йорке в последние дни Западной Римской Империи. Здесь есть настоящие бонсаи из Японских Альп. Их создал ветер. Как можно назначить цену таким вещам?

— Но вы ее назначили.

— Да. Все это бесценно, но в итоге я их купил. Они все имеют свою цену.

Он умолкает, будто ждет.

— Расскажите мне о счете, — говорит Анна, и, когда он улыбнулся, ее сердце пошатнулось и устояло.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Какой вопрос? чуть не спрашивает она. Слова готовы слететь с языка, но она останавливается. Качает головой:

— Боюсь, я здесь не для этого.

— Конечно. — Он садится прямо, и его лицо скрывает тень. — Конечно. Простите. Что именно вы хотите знать?

Я хочу знать, о ком ты думаешь, думая о деньгах.

Думает, но не говорит. Слова и мысли Анны не совпадают слишком часто. Профессионализм — так она считает. Она чувствует, что краснеет, кровь поднимается к коже, как теплый воздух вверх, она знает, как это выглядит, и на секунду ей хочется исчезнуть. Но клиент ждет, и лицо его серьезно, как в тот момент, когда он вошел в комнату.

— Счет, — повторяет она.

— Ох, да вы же, наверное, все о нем знаете, раз вы здесь. Ведь так? Вы наверняка знаете обо мне почти все.

— Если бы я знала все, не было бы нужды встречаться с вами.

— Ну, — улыбается он, — было бы жаль. — Но он устал. Немного света утекло из него, словно последний холодный садовый воздух испарился.

— Вы расскажете о счете?

— Нет, — говорит он медленно, — вряд ли расскажу. Мне очень жаль, и я готов заплатить. Разумеется, я могу заплатить. Этого хватит, как вы думаете?

— Хватит для чего?

— Чтобы закрыть дело. — Она замирает.

— Что ж. Вы не обязаны объяснять мне, почему делаете то, что делаете. Вам не вменяется уголовное правонарушение — мы предпочитаем, чтобы наши клиенты приносили доход, пока это возможно. Но если вы признаёте наличие этого счета, остаются основания для расследования, — говорит она, спрашивая себя, правда ли это, почему она хочет, чтобы это было правдой, и что означает, что она этого хочет. — Налоговая не имеет привычки закрывать дела на данной стадии.

— Понимаю, — произносит он, медленно, словно обдумывал что-то другое и от него отказался. — Вы случайно не знаете, сколько я должен?

Она легко касается клавиш, почти бесшумно, глаза следуют за текстом, когда он появляется на экране.

— Одиннадцать миллионов девятьсот семьдесят пять тысяч четыреста двенадцать софтов, — говорит она и прибавляет, почти извиняясь: — И четырнадцать центов. Включая штраф за неуплату налога в течение столь долгого времени…

— Вы получите эти деньги на следующей неделе.

Она сохраняет файл и выключает компьютер, экран гаснет, становится мертвенно-серым. Свет с улицы почти не освещает комнату. Анна ищет садовника внизу между деревьями, но фигура уже скрылась из виду.

— Мы закончили?

Она поворачивается на звук голоса. Лампы в комнате еще выключены. В сумерках ей чудится, что Криптограф удивлен.

— Закончили. Пока. — Он склоняет голову.

— Конечно, — говорит он и встает. — Ну что же. Было приятно, Анна.

— Сомневаюсь. Но спасибо вам.

— Нет, правда. Неожиданно приятно, честное слово. — Она видит его улыбку и радуется ей. — Можно вас проводить?

— Я буду рада. — И он ее провожает. По бесконечным коридорам, мимо фарфора и селадона, мимо залов стекла и залов кремния, туда, где под безоблачным небом Лондон ждет надвигающейся ночи.

Только позже, оставшись одна, она поняла, что доверяет ему. Это приходит к ней как нечто само собой разумеющееся, будто все давным-давно решено, и она знает об этом уже некоторое время: будто ее сознание узнало последним. Несмотря на его невозмутимость, его любезную уверенность, сдержанную самонадеянность и даже на всю очевидность его мошенничества, Анна похожа на Теренса в комнате с цветами. Она доверяет Лоу. Она смеется над собой в темноте.

Часами размышляет об этом доверии, испытывает его. И еще позже, в первом часу ночи, вспоминает вопрос, на который не ответила. Тот, который Джон Лоу не вполне задал. Все ли имеет цену?

— Теперь я вспомнил, отчего ему сочувствовал.

— Отчего?

— Ты могла бы закрыть дело. Это не сложно, раз Налоговая загребла своими грязными лапами его грязные деньги. Им больше ничего не нужно.

— Деньги теперь не грязные.

— Деньги всегда грязные. Ты могла бы поговорить с Советом. С теми, кто так милостиво тебе улыбается.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что это неправильно.

— Разве?

— Потому что я хочу его понять.

— Ты сделала свою работу и завершила ее с похвальной быстротой. Что ты теперь собираешься с ним делать?

Они сидят на лужайке у собора Святого Павла, бок о бок, на траве, едят жирную бразильскую еду с лотка уличного торговца. Анна чувствует, как Лоренс осторожно оперся на нее. Лишь отчасти из-за возраста. Погода мягкая, как часто бывает: последнее тепло перед окончательным наступлением зимы. В золотистых лучах солнца они едят и разговаривают на газоне старого кладбища.

— Не знаю.

— Что тут знать, Анна? Скажи мне. Просвети меня.

— Я хочу понять, почему он это сделал.

— Понимать — не твоя работа.