Корабль в пустоте - Андрей Венедиктович Воронцов

– Хм, – несколько покривился Колюбакин, – вообще-то, никто меня пока на это не уполномочивал.

– А сами вы не напрашиваетесь. Понятно. Но всё же, кроме вас, никто на мои вопросы не ответит.

– Пожалуйста, но, наверное, лучше у нас на кафедре. Она вон там, в конце коридора.

Прошли на кафедру. Она представляла собой пеналообразную комнату, всю уставленную по периметру глухими шкафами и поцарапанными столами. На них пылились здоровенные компьютерные мониторы эпохи 90-х – как некие утесы, о которые разбивались волны пожелтевших методичек и прочего бумажного хлама. Здесь не пахло ни историей, ни археологией, лишь прошлогодний настенный календарь с фото столпов у Дворца дожей в Венеции напоминал о них.

Колюбакин очистил стул от каких-то расписаний и приказов и предложил мне сесть. Сам он пристроился на краешке соседнего стола, развязно покачивая ногой.

– Косячок марихуаны, коллега? – вдруг предложил он.

– Благодарствуйте, не употребляю, – ответил я, ошарашенный.

– А я думал, в Москве все теперь продвинутые.

– В каком смысле – продвинутые? Наркоманы, что ли?

Доцент поморщился.

– Бросьте. Весь Амстердам, говорят, пропах марихуаной, так что же – там все наркоманы? Передовая общественность нашего города ведет борьбу за легализацию марихуаны как психотонизирующего средства.

– А, скажем, кокаина?

Колюбакин погрозил пальцем:

– Вы, я вижу, шутник. По кокаину вопрос остается открытым.

– Это обнадеживает. Но неужели вы прямо здесь хотели забить косячок?

– Ну да. Не во двор же идти к студентам? В туалет мне вас приглашать неудобно. А что до запаха, то потом проветрили бы.

– А если бы кто-нибудь зашел?

– Никто сегодня уже не зайдет. Только уборщица часа через два. Однако закроем тему: вы, кажется, еще находитесь в плену у предрассудков. Я, на всякий случай, ничего вам не предлагал и буду это отрицать, если вы захотите…

– Оставьте, у меня другие проблемы. Скажите мне: почему этруски стали темой конференции?

– Это надо у ректора и Хачериди спросить. Нам, татарам, всё равно – этруски или не этруски. Видимо, на этрусков был спрос: вот и финансирование под них удалось выбить. Из Москвы, заметьте! Иностранцев выписали, дорогу оплатили!

– А лично вас этруски, как я понял, не интересуют?

– Не то чтобы не интересуют… Видите ли, я не верю в их существование.

– Ого! Что ж, по-вашему, их не было?

– Почему не было? Просто это те же римляне.

– Вот как? А отчего же этруски имели другой язык и письменность?

– Я не уверен, что другой. Мало, что ли, народов, использовавших два вида письменности? Скажем, хорваты еще в начале двадцатого века писали и латиницей, и глаголицей.

– С помощью глаголицы, однако, можно читать по-сербскохорватски. А этрусскими буквами по-латыни – нет.

– Ну, это если воспринимать этрусский алфавит как буквенно-звуковой. А если он слоговой – по типу иероглифического? Все мучаются, расшифровывают… А может, надо посредством латыни кодифицировать эту слоговую азбуку?

– Вы пробовали?

– Я не знаю латыни. Но считаю весьма возможным, что римляне сначала писали слоговым письмом, а потом буквенным, как и древние греки в свое время.

– Не могу спорить, поскольку тоже не знаю латыни. Но небезызвестный Гриневич, который читает этрусские надписи с помощью праславянского слогового письма, наверное, поспорил бы.

– Гриневич – шарлатан.

– Может быть. Только у него есть переводы с этрусского, пусть порой и диковатые, а у нешарлатанов их нет. Латыни не знают или чего-то еще…

– Намек понял. Но мне это, честно говоря, по барабану. Не вижу ничего хорошего, если этруски действительно существовали. Какая-то тоска от них, безысходность… Заражаешься… Может, неслучайно название Тоскана – этрусского корня? А у нас в городе, знаете, и без всякой «тосканы» невесело.

– Я заметил. Однако вернемся к конференции. Как формировался список приглашенных? Из чего вы исходили, выбирая того или другого?

– Я-то не из чего не исходил. Выбирали ректор и Хачериди. Но вас, между прочим, нашел именно я. Павел Трофимович поручил мне выловить из Сети имена всех, кто пишет об этрусках. Интернет выдал мне и вас как автора главы об этрусках из книги о праславянах. Ректор вашу кандидатуру утвердил. Вот и всё.

– А были и такие, которых он не утвердил?

– Были, конечно.

– И кто, если не секрет?

– Ну… Гриневич этот ваш. Фоменко, Носовский.

– А, они ведь теперь этрускологи! Ну, вы, наверное, их сами предложили, без всяких поисков в интернете?

– В общем, да. Но я их не лоббировал, как не лоббировал и вас. Я всех, кого надыбал, включил в алфавитном порядке в один аннотированный список, а ректор с Хачериди над ним колдовали. Кого-то вычеркивали, кого-то добавляли от себя. По какому принципу, не знаю. Отсекали так называемые крайности, наверное.

– Значит, душою идеи были ректор и Хачериди. Они действительно интересовались этрусками?

– Хачериди интересовался тем, чем интересовался ректор. А вот Павел Трофимович интересовался этрусками сам по себе. Кажется, кое-что понимал в них. Но проект его доклада всё равно писал я.

Я покачал головой:

– Странная картина: выясняется, что никому, кроме вашего ректора, этруски не были нужны. Конференцию, как я понял, задумали исключительно из соображений престижа. Затем, словно в назидание, все исчезли. Остался лишь я, вовсе не этрусколог, а так, историк-любитель. Может, оттого и остался. Что же мне теперь прикажете делать в вашем Южноморске?

– Не знаю, спросите у проректора, который замещает Павла Трофимовича.

– А он имеет отношение к конференции?

– Совершенно никакого.

– Ну, тогда он пошлет меня снова к вам, как это сделала секретарша. Вы же один теперь представляете кафедру-организатора.

– Ну, у нас есть еще преподаватели…

– Все преподаватели мне не нужны, нужен старший. Ведь старший сейчас получаетесь вы?

– Как-то так, вроде того. – Это признание далось Колюбакину неохотно.

– Тогда я в вашем распоряжении до официальной даты закрытия конференции. Мне, знаете, тяжело всё время быть в неведении. Хочу ощущать чье-то руководство, пока я здесь. Вот мой телефон, направляйте мои действия, если нужно.

– Нашли руководителя! Я корабль в пустоте! Как в песне из фильма «Ботинки мертвеца»: «Я не могу быть в ответе за происходящее, потому что я не более чем корабль в пустоте».

Это вырвалось у него вполне искренне. А ведь я и сам ощутил нечто подобное, когда вышел от Здолбуновича. Корабль в пустоте… Довольно точно.

– Уезжайте отсюда немедленно, – шепнул доцент. – Я бы сам уехал, только некуда. Этруски эти притягивают несчастья. Хачериди исчез, ректора разбил инсульт… О делегатах я уже не говорю. Чья