Дочь палача и ведьмак - Оливер Петч

Воскресенье 13 июня 1666 года от Рождества Христова, полдень, на Кожевенной улице Шонгау

Куизль снова застал их возле складов на берегу Леха.

Их собралось около дюжины молодчиков; все без исключения прыщавые, широкоплечие, полные сил и заносчивости. Палач узнал двоих или троих подмастерьев из Альтенштадта и, конечно же, троицу братьев Бертхольдов. Старший из них был, как всегда, зачинщиком.

— Вы только посмотрите, палач выгуливает мелюзгу, — прорычал Ганс Бертхольд.

Он встал перед Куизлем и показал на малышей, которых палач нес на могучих руках. Дети задумчиво сосали пальцы и внимательно смотрели на озлобленных молодчиков, словно ждали от них каких-нибудь сладостей или красивых игрушек.

— Мои внуки тут ни при чем, — ответил Куизль и огляделся украдкой в поисках возможного пути отхода. Но молодчики уже выстроились вокруг него кольцом.

Палач решил провести утро с внуками у реки, чтобы вырезать несколько корабликов и новый черенок для лопаты. Обогнув склад по узкой тропинке, он сразу заметил, что один из грузовых люков снова открыт. Несколько человек сидели на мешках с краденой пшеницей и хитро ухмылялись, другие по сколоченной наскоро лестнице как раз выбирались из люка; спереди и сзади приближались еще по двое караульных. Глаза у всех сверкали и напоминали Куизлю взгляды голодных волков. Последняя его угроза, вероятно, ни к чему не привела. Бертхольды и прочие из его шайки снова пробрались на склад, чтобы наворовать пшеницы.

— Проваливайте, и я вас не видел, — проворчал палач. — У меня сегодня хороший день, и в этот раз я вас отпущу.

Но, взглянув на Ганса Бертхольда, он понял, что это ему не поможет. Молодой пекарь держал руку со сломанными пальцами на перевязи, губы его дрожали от злости и возбуждения.

— Боюсь, отпустить тебя просто так не выйдет, — прошипел он. — И чего тебе вздумалось появляться здесь именно сейчас? Кто теперь даст нам гарантию, что ты не выдашь нас совету?

— Даю вам слово.

— Слово палача? Дерьма оно не стоит.

Раздался смех, и Бертхольд самоуверенно оглянулся на сообщников.

— Ну что, Куизль? Может, возьмешь один мешок для сорванцов? — язвительно продолжил молодой нахал и кивнул на внуков палача. — Чтобы и они выросли жирными и паршивыми палачами, как их дед?

— Чтобы когда-нибудь они смогли накинуть петлю на шею вору и проходимцу вроде тебя и вздернуть на висельном холме, — ответил палач невозмутимо. — Это уже второй раз, когда я ловлю тебя за кражей, Бертхольд. За это петля полагается. Возвращайтесь домой, пока до беды не дошло. Если Лехнер узнает, он с вами церемониться не будет.

Ганс Бертхольд прикусил губу. Такого ответа он не ожидал; этот старый упрямец оказался слишком уж дерзким.

— А кто свидетель? — прошипел он. — Может, ты, палач?

Пекарь засмеялся, и смех его походил на блеяние козы.

— Чтобы неприкасаемый, и говорил перед советом! Ты и вправду думаешь, что секретарь станет слушать тебя? Или, может, два мальца тоже что-нибудь налепечут?

Он снова заблеял, и в этот раз некоторые из сообщников его поддержали.

— И вообще, где их вшивая мать? — продолжил он надломленным голосом. — Она и этот цирюльник! Разве не они должны следить за своими недоносками, чтобы с ними ничего не случилось? Ну, где они?

— Ты и сам знаешь где, — пробормотал Куизль. — А теперь дай пройти, и…

— Весь город был против того, чтобы всякий сброд отправлялся в паломничество! — прокаркал теперь средний из Бертхольдов. В свои девятнадцать он был выше многих других. Дрожащая от злости голова его вытянулась вперед, как у змеи. — Чтобы дочь палача отправлялась к Святой горе с порядочными горожанами, ни разу еще такого не было! Ни разу! И посмотри теперь, что послал нам Господь в назидание. Дождь и град опустошают поля, мыши пожрали посевное зерно!

— Это еще не дает вам права пробираться на хранилище и воровать пшеницу.

— Пшеницу этих богатых торгашей из Аугсбурга? Да чтоб их всех дьявол забрал! Господь свидетель, мы берем только то, что нам полагается.

Куизль тихо вздохнул. В плане набожности Йозеф Бертхольд явно пошел по стопам покойного отца. Но в последнее время непогода и впрямь часто обрушивалась на Шонгау, а мыши превратились в сущее бедствие. Некоторые поля стояли едва ли не в полном запустении. Палач отговаривал Магдалену от затеи отправляться в паломничество вместе с другими горожанами, так как понимал, что это приведет к сплетням. Но она, как это часто бывало, не пожелала его слушать. Теперь Куизль стоял с внуками на берегу, окруженный разгневанной чернью, которая искала лишь повода для драки.

— А где же твой меч, Куизль? — выкрикнул один из молодчиков. — Дома небось позабыл? Или решил новый вырезать?

Вокруг снова язвительно засмеялись. Толпа с ропотом двинулась на палача, и он встал спиной к складу.

— Не думал, что ты свяжешься с этим сбродом, Бертхольд, — проворчал Куизль. — Отец твой в гробу, наверное, перевернулся бы.

— Заткнись, палач! — рявкнул на него пекарь. — Будь мой отец жив, он бы давно всю вашу семейку из города плетьми выгнал.

— Если кто и гонит людей из города, Бертхольд, так это я. Не забывай об этом.