Патрик Кензи - Деннис Лихэйн

Он вздохнул.

— Как-то в детстве на меня напал целый рой пчел. Я гулял по берегу озера, и, откуда ни возьмись, как мираж, меня окружила, облепила огромная черно-желтая туча. Сквозь нее я с трудом видел свет, на помощь мне ринулись родители и кое-кто из соседей, но мне хотелось сказать им, что все в порядке. Мне было хорошо. Но тут пчелы стали жалить. Тысячи иголок впивались в мою плоть и высасывали мою кровь, а боль была такой всеобъемлющей, что доставляла наслаждение. — Он посмотрел на меня, и капля пота скатилась с носа на подбородок. — Мне было всего одиннадцать, и я пережил свой первый оргазм прямо там, в своем купальном костюме, когда тысячи пчел пили мою кровь.

Лиф нахмурился и облокотился о стену.

— В последний раз это были осы, — сказал Долквист.

— Это были пчелы.

— Вы говорили осы, Алек.

— Я говорил пчелы, — кротко сказал Алек и повернулся ко мне. — Вас когда-нибудь жалили?

Я пожал плечами.

— Возможно, раз или два в детстве. Точно не помню.

На несколько минут воцарилась тишина. Алек Хардимен сидел напротив и разглядывал меня с таким видом, будто пытался представить себе, как бы я выглядел, разрубленный на части и разложенный на белоснежном фарфоре в обрамлении вилок, ножей и прочих столовых приборов.

Я оглянулся в полной уверенности, что Алек не станет отвечать на вопросы, которые меня сейчас интересуют.

Когда он заговорил, казалось, его губы совсем не двигались, и восстановить этот момент я смог только потом, по памяти.

— Не могли бы вы поправить мне очки, Патрик?

Я взглянул на Лифа, но он только пожал плечами. Я наклонился и быстрым движением отправил очки к глазам Алека. Но этого мига хватило, чтобы он прижал свои ноздри к узкой полоске моей обнаженной кожи между перчаткой и манжетом. Нюхал он громко и смачно.

Я убрал руку.

— У вас был секс сегодня утром, Патрик?

Я ничего не ответил.

— Ваша рука пахнет сексом, — сказал он.

Лиф отошел от стены на достаточное расстояние, чтобы я смог на его лице прочитать предупреждение.

— Хочу, чтобы вы кое-что поняли, — сказал Хардимен. — Вы должны знать: перед вами проблема выбора. Можете сделать правильный, а можете ложный, но выбор вам будет предоставлен. И еще: не все, кого вы любите, выживут.

Мне показалось, что мои гортань и язык посыпаны песком, и я никак не мог выжать из себя хоть немного слюны, чтобы смочить их.

— Сын Дайандры Уоррен погиб потому, что она вас посадила. Насчет этого я знаю. А что другие жертвы?

Он стал что-то напевать себе под нос, поначалу довольно тихо, так что я не мог разобрать мелодию, пока он не опустил голову, подбавив громкости.

— Зовите клоунов скорей…

— Так как с другими жертвами? — повторил я. — Почему они погибли, Алек?

— Разве это не рай земной… — пел он.

— Вы вызвали меня сюда по какой-то причине, — сказал я.

— Ты, конечно, согласен со мной…

— Почему они умерли, Алек? — спросил я.

— Если кто-то все плачет и ноет… — Голос Алека был высоким и тонким. — Если кто-то страдает от боли…

— Заключенный Хардимен…

— Зовите клоунов скорей…

Я посмотрел на Долквиста, затем на Лифа.

Хардимен помахал мне пальцем.

— Не волнуйтесь, — пел он, — они уже здесь.

И он рассмеялся. Смех его был резким, голосовые связки сильно напряжены, рот широко открыт, плевки разлетались по всем углам, а глаза округлялись все больше, когда останавливались на мне. Весь воздух в камере, казалось, уходит в рот Хардимена и будет наполнять его легкие до тех пор, пока не надует тело, как шар, нам же не останется ничего другого, как задохнуться в безвоздушном пространстве.

Затем его рот, наконец, захлопнулся, глаза потускнели, и он снова выглядел вежливым и рассудительным, как провинциальная библиотекарша.

— Зачем вы меня вызвали сюда, Алек?

— Вы все-таки прилизали свой чубчик, Патрик.

— Что?

Хардимен, повернувшись, обратился к Лифу.

— У Патрика в детстве был дурацкий чубчик, ну, такой вихор, вот здесь, ближе к затылку. Он у него торчал, как сломанный палец.

Я едва сдержал желание протянуть руку к голове и пригладить вихор, которого у меня не было уже много лет. Внезапно я почувствовал холод в желудке и непонятную слабость.

— Зачем вы вызвали меня сюда? У вас была возможность поговорить с доброй тысячей полицейских, с таким же количеством федералов, но…

— Если я заявлю, что моя кровь отравлена, и не кем-нибудь, а правительством, или что альфа-лучи из других галактик наделяют меня особыми способностями, или что я был насильно превращен в гомосексуалиста собственной матерью, — что вы скажете на это?

— Я не знаю, что вам сказать.

— Разумеется, нет. Потому что вам ничего не известно, и потом все это неправда, но даже если бы было правдой, все это не имеет отношения к делу. Что, если я скажу вам, что я бог?

— Который?

— Единственный.

— Я бы удивился, почему бог запер себя самого в стенах тюрьмы и почему не сотворит чудо и не выдворит себя отсюда.

Он улыбнулся.

— Очень хорошо. Немного поверхностно, но таков ваш характер.

— А каков ваш?

— Мой характер?

Я кивнул.

Он посмотрел на Лифа.

— Что, у нас на этой неделе снова жареные цыплята?

— В пятницу, — ответил Лиф.

Хардимен кивнул:

— Хорошо. Люблю жареных цыплят. Патрик, приятно было встретиться. Забегайте еще.

Лиф посмотрел на меня и пожал плечами.

— Конец свидания.

Я сказал:

— Погодите.

Хардимен рассмеялся.

— Свидание окончено, Патрик.

Первым встал Долквист, через минуту я.

— Доктор Долквист, — сказал Хардимен, — передайте от меня привет королеве Джудит.

Долквист направился к выходу.

Я пошел вслед за ним, рассматривая тюремные решетки и чувствуя, как они хватают и держат меня, лишая возможности вновь увидеть внешний мир, запирая меня здесь вместе с Хардименом.

Лиф подошел к выходу и достал ключ. Все мы втроем стояли спиной к Хардимену.

И тут он прошептал:

— Ваш отец был одним из тех пчел.

Я повернулся, но он уже смотрел на меня невозмутимо и безучастно.

— Что это было?

Он кивнул и закрыл глаза, барабаня кончиками пальцев скованных рук по столу. Когда он заговорил, его голос, казалось, исходил откуда-то из углов, из потолка комнаты, от решеток — одним словом, откуда угодно, только не из его рта.

— Я сказал: «Изувечьте их, Патрик. Убейте всех до одного».

Он поджал губы, мы постояли в ожидании, но тщетно. Минута прошла в полной тишине,