Джек-потрошитель с Крещатика - Лада Лузина

Именно так начинается кризис среднего возраста. Чувство финала, неудачного и неотвратимого, возникшее в тот миг, не ушло. Стало проблемой. Постоянной. Неразрешимой. Сергей вяло пытался с ним бороться. Кто-то заводит женщин, кто-то на старости лет покупает себе мотоцикл.

Сергей купил картину. Слишком дорогую, за двести долларов — он никогда не покупал подобных вещей. Он заранее видел, как Ольга открывает рот, зло втягивает в себя воздух перед рывком в истерику. Зимой она просила те же двести на сапоги. Он отказал тогда. Сказал: я не понимаю, почему тебе непременно нужны сапоги за двести долларов, ведь можно купить дешевле, вдвое дешевле, втрое… ведь так? Они долго ссорились и позже, возвращаясь к тому разговору вновь и вновь. Он даже зашел в магазин, чтоб самому убедиться: есть сапоги намного дешевле. И это разозлило Ольгу больше всего, она кричала, что он мелочный, противный, нищий и нудный, и никогда не изменится, никогда не будет зарабатывать больше, их брак был ошибкой!..

И он впервые подумал:

«Да, так и есть — ошибка…»

Собственно, он знал это давно. Вся их совместная жизнь была похожа на их первое свидание: он никогда не понимал, чего она хочет, всегда делал не то и не так, а она критиковала и злилась… злилась, вместо того чтобы собраться и просто уйти.

Почему она не ушла из «Кофейного дома», раз все было так плохо сразу, с первого дня, с первого их свидания? Почему он не ушел? А теперь?

Жизнь — ошибка… И что? Нужно ведь все равно как-то жить. Двухкомнатную хрущевку не разделить на троих, а если разделить, размен будет не в его пользу — однокомнатная + гостинка, или комната в коммуналке, или вообще ничего.

При мысли о разделе на него сразу накатывало острое чувство бездомности.

Проще жить дальше как-нибудь, как привык… Быть может, он не любит жену, зато любит свой диван, свою удобную подушку, свою лампу на тумбочке у кровати — маленькие мелочи, делающие нашу жизнь нашей. Что останется, если забрать у него даже это?

Он знал: картина не понравится Ольге. Не только ценой. Знал, зачем ей сапоги за 200 долларов. Недавно у нее появилась подруга. Познакомились на очередном женском тренинге «Открой в себе богиню». Подруга — ее звали Наташей — была успешней (машина, удачная работа, два отпуска в год — в Испании и Таиланде). С тех пор Ольга измеряла свою жизнь только Наташиной жизнью, как идеальной линейкой. Он явственно видел, как Ольга снимает картину на мобильный и после показывает изображение подруге. Видел, как лицо Ольги заранее, на всякий случай, складывается в презрительную гримасу («Мой идиот картину купил…»), готовясь в любую минуту разгладиться, изменить выражение, если Наташа скажет: «хорошая вещь». Наташа не скажет.

Но и Ольга приедет лишь в пятницу.

Дома Сергей поставил картину на пол у стены. Сел на диван и начал смотреть. Он сидел больше часа, пока не стало темнеть. Он пытался понять, что так привлекло его в этой картине. Что заставило выложить деньги, которые он должен был отослать утром жене в Закарпатье, где она отдыхала: — он просто не успел забежать по дороге на почту… И ничуть не жалел!

Чем дольше Сергей смотрел на картину, тем больше убеждался, что совершил самый верный поступок в своей жизни. Он должен был купить ее!

Хоть ничего в ней вроде бы нет… Ничего мистического. Ничего эротического.

Картина 50—60-х годов. Обычный городской дом, намеченный контурами на заднем плане. Парк или сквер, или просто уютный зеленый двор. Две добротные скамейки — такие скамейки исчезли из парков и скверов задолго до того, как в кафе запретили курить, а деньги окончательно перестали считать в рублях и купонах.

Картина напоминала ему некое полустертое мгновенье из детства, которое он тщетно пытался вспомнить сейчас. Но самое главное, когда он смотрел на картину — он был счастлив. Абсолютно счастлив. Счастлив все два часа, пока он смотрел на нее! Хотя и хотелось плакать. Но даже печаль была радостной и приятной, окрашенной в розовый цвет уходящего весеннего вечера.

В комнате стало темно. Нужно было встать, зажечь свет, но ему не хотелось шевелиться, не хотелось спугнуть забытое детское чувство беспричинного счастья… Он словно ждал чего-то… и то, что он ждал, появилось.

Деревья на картине зашевелились.

«Иди к нам…»

«Иди…»

Голос показался знакомым.

И все в нем отозвалось на зов, и душа, взбунтовавшись, рванула прочь из груди, как огромное раскаленное красное ядро.

— Катерина Михайловна, драгоценнейшая моя, выручайте! — знакомый голос в телефонной трубке принадлежал Виктору Арнольдовичу. А вот интонация голоса была незнакомой — совершенно лишенная свойственной ему предупредительной сладости. — Заранее прошу простить меня, я знаю, вы чрезвычайно занятой человек, — он говорил торопливо, словно бежал от кого-то. — Но я осмелюсь обратиться к вам с личной, очень личной просьбой… Ведь я никогда вас ни о чем не просил!

И то была чистейшая правда. Отношения Кати и ее антиквара были скорее деловыми, но на правах любимой клиентки она многократно обращалась к нему за советами и консультациями. Сам же Арнольдович не обращался к ней еще никогда.

— Спасите меня… спасите мою грешную душу!

Вот так пердимонокль.

Виктор Арнольдович Бам вспомнил о своей грешной душе?

Катин антиквар всегда выражался с чрезмерным пафосом и грешил некоторой искусственностью речи, но сейчас он был неподдельно напуган… и чем?

Гибелью своей грешной души?

— У меня здесь, в салоне одна картина… и я… я… Я боюсь ее!

— Боитесь, что ее украдут? Боитесь, что она краденая?

— Я боюсь эту картину!

— Хорошо, — нехотя произнесла Катерина. — Я сейчас в ваших краях… загляну к вам в течение часа.

— О, спасительница!.. — Арнольдович буквально взорвался благодарностью, разразился многословной тирадой, которую Катя пропустила уже мимо ушей.

Отвела трубку от уха, морщась, выждала 30 секунд, повторила.

— В течение часа! — и сбросила вызов.

Странно было бы отказывать в просьбе Арнольдовичу. И все же она была зла на него.

И на себя.

И на весь мир.

На мир Катя злилась особенно.

С каждым днем Катерина Михайловна Дображанская все больше напоминала себе растрепанный весенний букет из нервов, фобий и комплексов.

Май подступал. Последний месяц весны уже просматривался за похудевшими страницами ее отрывного календаря, и настроение Кати неумолимо портилось от его приближения.