Украденная дочь - Клара Санчес

Мы с Марией подошли к сестре Ребекке. При этом тоненькие каблучки сапог Марии отбивали на каменных плитах звонкую дробь, а каблуки моих сапог гулко топали.

— Сестра Ребекка, я Вероника. Помните меня? Я приходила к вам несколько дней назад, и мы разговаривали об одной семейной паре — племяннике сестры Эсперансы и его жене.

Судя по выражению маленьких выцветших глаз монахини, она прекрасно все помнила, и, похоже, ей было о чем меня спросить.

— А это моя подруга Мария, она подвезла меня на машине. Именно она всем и займется. Я уже договорилась об этом с Анной.

— Я уже устала сидеть, — заявила монахиня.

— Сестра Аделина, похоже, очень занята, — усмехнулась я.

Старая монахиня бросила в сторону, где находилась сестра Аделина, сердитый взгляд.

— Мы, старухи, никому не нужны. Она болтает с молодыми монахинями, — пробурчала она.

Этим «молодым монахиням» было на вид лет семьдесят пять, а то и восемьдесят.

— Я пришла вас навестить, — сказала я, предлагая сестре Ребекке руку, чтобы она на нее оперлась.

Мы пошли туда, где располагались жилые помещения. Мария с терпеливым видом последовала за нами.

— Я еще не хочу заходить в комнату, — сказала монахиня, посмотрев на меня. — У меня нет желания отдыхать.

— Не переживайте, — сказала я. — Мы побудем там недолго, а потом отведем вас обратно.

«Неужели она до сих пор не заметила пропажу? Или заметила, но уже об этом забыла?» — мелькнуло у меня в голове.

— Я звонила сестре Эсперансе. Она сказала, что не знает тебя и никого ко мне не присылала.

Мы зашли в здание и пошли по коридору к ее комнате. Монахиня снова посмотрела на меня и сказала:

— Я не хочу идти в свою комнату.

Я сжала ее тощую руку — напряженную и нервно подрагивающую. Мария подхватила ее с другой стороны.

— Я хочу, чтобы Мария на нее взглянула.

— Вы хотите причинить мне вред!

— Не вздумайте кричать, потому что я могу запросто сломать вам руку, и тогда вам долго не придется выходить из комнаты. Сестра Аделина под предлогом того, что у вас на руку наложена гипсовая повязка, не будет выводить вас на прогулку как минимум месяц.

Войдя в свою комнату, сестра Ребекка села на кровать. Ее ступни не доставали до пола. Мария опустилась на корточки и стала разглядывать монахиню: некрасивое морщинистое лицо, суровый и расчетливый взгляд, тонкие бесчувственные губы. Ее внешность, похоже, стала отражением поступков, которые она совершала.

— Значит, вы и есть та самая сестра Ребекка, — сказала Мария. — Как же вы могли отнимать младенцев у матерей и передавать их другим людям, а матерям говорить, что ребенок умер?

— Ага, я, получается, попала в ловушку, — сказала сестра Ребекка, оглядываясь по сторонам. Она была чем-то похожа на старую одинокую волчицу. — Так это была ложь, что у той семейной пары не может быть детей, да? Сестра Эсперанса даже не вспоминала обо мне. Она всегда считала, что она лучше меня, всегда грешила тщеславием — да простит ее Господь!

— Мою маму звали Бетти. Вы в родильном доме «Лос-Милагрос» подстроили все так, как будто ее дочь, моя сестра, умерла, и передали ребенка женщине по имени Грета.

Монахиня попыталась встать, но я схватила ее за плечи и слегка вдавила в матрас.

— Это ложь! Единственное, что я делала, — это помогала усыновить детей, которые своим матерям были не нужны. Есть женщины, у которых очень плохо с головой. Я выполняла волю Господа. Есть прекрасные родители, которые ждут, чтобы Господь благословил их и дал им ребенка.

Было очевидно, что разговаривать с ней будет труднее, чем с Доном, и что она ни в коем случае не признáет, что торговала человеческими жизнями. Господь был для нее надежной защитой от совести.

— А что вы делали с деньгами? — спросила Мария. — Как вы и ваши сообщники их делили? Говорите, если не хотите, чтобы все узнали о том, чем вы занимались, и чтобы приехали полицейские и надели на вас наручники.

Монахиня посмотрела на нас удивленным взглядом: преклонный возраст спасал ее от всего — и от наручников, и от ее грехов.

— О деньгах я ничего не знаю.

— Ага, ничего не знаете, — сказала Мария, аккуратно поднимая старуху с кровати.

Я в этот момент о чем-то задумалась и не сообразила, зачем она это делает. Сестра Ребекка, обрадовавшись тому, что ей не надо сидеть на кровати, позволила подвести себя к шкафу. Похоже, единственное, чего она боялась, — это оказаться прикованной к постели.

Мария открыла шкаф и, взяв сухощавую руку сестры Ребекки, засунула ее между косяком двери и створкой. Монахиня, поняв, чем ей это угрожает, попыталась было убрать руку, но Мария сказала, чтобы она не дергалась, потому что от этого могут сломаться кости, и тогда ее отвезут в больницу, где она пролежит очень-очень долго. Взгляд Марии по части суровости вполне мог соперничать со взглядом сестры Ребекки, и они в течение некоторого времени пристально, не моргая смотрели друг другу в глаза. Не знаю, что они там увидели, но Мария убрала руку монахини из столь опасного места, а сестра Ребекка перестала отпираться и призналась, что не помнит мою сестру, но что девочка такого типа могла стоить от двух до трех миллионов песет. Эти деньги она себе не брала — они уходили на покрытие расходов. Нужно было платить врачу и медсестрам. Свои комиссионные получала и Анна.

Нам пришлось поверить, что она делала это не ради денег.

Мы отвели ее обратно к стулу и усадили лицом к солнцу и к группе монахинь, среди которых была и сестра Аделина. Они весело смеялись. Солнечные лучи, отражаясь от их белоснежных головных уборов, заставляли сестру Ребекку болезненно щуриться.

Когда мы ехали с Марией на ее массивном, почти как танк, автомобиле обратно в город, я мысленно пообещала себе, что именно она займется всем тем, что еще предстояло сделать.

— А где Мартунис? — спросила я.

— Он в отъезде. Пока он не вернется, Мартунис — это я.

Я все поняла. Когда мы въехали в Мадрид, я попросила Марию, чтобы она высадила меня возле дома, в котором теперь жила Лаура: Лаура должна была отвезти меня на подаренном ей автомобиле в промышленную зону, чтобы я взяла там новую партию товаров. В ближайшее время ей должны были разрешить получать и продавать товары самостоятельно, а пока что она работала моей помощницей.

Теперь я называла Жердя Валентином — всегда, даже в мыслях. Он этого заслуживал, потому что старался, чтобы Лаура была счастлива, и ради нее даже нашел себе дополнительный заработок. Его квартира очень изменилась с тех пор, как я провела в ней ночь с Матео: теперь она была чистой и выкрашенной в белый цвет. Возле окна в гостиной стояли в больших горшках несколько фикусов, комнатная драцена и пальма. Книги были аккуратно расставлены на этажерке из сосны. На одной из полок этой этажерки была и детская фотография Лауры — стояла в потемневшей от времени серебряной рамке. Когда я смотрела на эту фотографию, мне казалось, что Лаура смотрит на меня. С потолка, как раз над старым деревянным столом, который Валентин с Лаурой отшлифовали наждаком и покрасили в красный цвет, свисала большая лампа с абажуром из рисовой бумаги. Здесь очень приятно пахло.