Спаситель - Ю Несбе

— Ноябрь, — сказала девушка.

Голос был спокойный, глубокий, мягкий, и Харри невольно подумал, таков ли он от природы или она просто усвоила эту манеру говорить. Он знавал женщин, которые меняли голос, как другие меняют наряды. Один голос для дома, другой — для первого впечатления и общественных поводов, третий — для ночи и близости.

— В каком смысле? — опять спросил он.

— Те, что умерли в ноябре.

Харри взглянул на снимки и наконец сообразил что к чему.

— Четверо? — тихо сказал он. Перед одной из фотографий лежала записка, корявые карандашные буквы.

— В среднем умирает один клиент в неделю. Четверо — вполне нормально. Поминовение в первую среду каждого месяца. У тебя кто-то…

Харри помотал головой. «Мой любимый Одд…» — так начиналась записка. Никаких цветов.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила девушка.

Наверно, у нее в репертуаре все ж таки один этот голос, глубокий, приятный, подумал Харри.

— Пер Холмен… — начал он и осекся, не зная, что сказать дальше.

— Н-да, бедняга Пер. Поминовение будет в январе.

Харри кивнул:

— В первую среду.

— Точно. Приходите, брат, мы будем рады.

Слово «брат» слетело с ее губ легко и естественно, словно нечто само собой разумеющееся, этакий полумеханический придаток. И Харри чуть было ей не поверил.

— Я полицейский дознаватель, — сказал он.

Разница в росте была так велика, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Кажется, я уже видела вас, правда, давно.

Харри кивнул:

— Возможно. Я сюда заходил, но вас не видел.

— Я здесь только полдня. В остальное время сижу в штаб-квартире Армии спасения. А вы работаете в отделе наркотиков?

Харри покачал головой:

— Нет, в убойном.

— В убойном? Но ведь Пера не…

— Может, присядем?

Она нерешительно огляделась.

— Работы много? — спросил Харри.

— Наоборот, против обыкновения спокойно. Обычно мы отпускаем до тысячи восьмисот бутербродов в день. Но сегодня выплачивают пособие.

Девушка окликнула одного из парней за стойкой, тот ответил, что в случае чего подменит ее. Заодно Харри узнал и ее имя: Мартина. У человека с папиросной бумагой голова свесилась еще ниже.

— Есть кой-какие неясности, — пояснил Харри, когда они сели. — Что он был за человек?

— Трудно сказать. — Она вздохнула, глядя на вопросительную мину Харри. — У наркоманов с таким многолетним стажем, как у Пера, мозг уже настолько разрушен, что о личности вообще говорить сложно. Тяга к наркотикам затмевает все.

— Понимаю, но я имею в виду… для людей, которые хорошо знали его…

— Увы. Спросите у его отца, во что превратился его сын как личность. Он много раз приходил сюда, забирал Пера. Но в конце концов отступился. Пер начал вести себя дома крайне агрессивно, потому что они запирали от него все ценности. Он просил меня присматривать за парнем. Я сказала, мы сделаем все, что в наших силах, но чудес обещать не можем. Так оно и вышло…

Харри посмотрел на девушку. На ее лице отразилось обычное для социальных работников печальное смирение.

— Сущий ад… — Харри почесал лодыжку.

— Наверно, надо самому быть наркоманом, чтобы понять это до конца.

— Я имею в виду жизнь его родителей.

Мартина промолчала. К соседнему столику подошел парень в драной куртке-дутике. Открыл прозрачный пластиковый пакет и вытряхнул из него кучку сухого табаку, видимо извлеченного из сотен окурков. Табак засыпал и папиросную бумагу, и черные пальцы сидевшей там неподвижной фигуры.

— Счастливого Рождества, — буркнул парень и побрел прочь старческой походкой наркомана.

— Какие же у вас неясности? — спросила Мартина.

— Анализ крови показал, что он не был под кайфом.

— Ну и что?

Харри смотрел на соседний столик. Сидящий там человек отчаянно пытался свернуть сигарету, но пальцы не слушались. По бурой щеке скатилась слеза.

— Я знаю, что такое быть под кайфом, — сказал Харри. — Вы не слыхали, денег он никому не задолжал?

— Нет, — коротко и решительно ответила девушка. Так коротко и решительно, что Харри догадался, каков будет ответ на следующий вопрос.

— Но вы, наверно, могли бы…

— Нет, — перебила она. — Не могу я выпытывать. До этих людей никому нет дела, и я здесь затем, чтобы им помогать, а не преследовать.

Харри долго смотрел на нее.

— Вы правы. Извините, что спросил, больше не повторится.

— Спасибо.

— Только еще один, последний, вопрос.

— Ладно.

— Вы… — Харри помедлил, в голове мелькнуло: зря я, это ошибка. — Вы поверите, если я скажу, что мне есть до них дело?

— А стоит?

— Ну, я расследую обстоятельства смерти человека, которого все считают явным самоубийцей и до которого никому нет дела.

Она молчала.

— Вкусный кофе. — Харри поднялся.

— На здоровье. Бог вас благослови.

— Спасибо, — сказал Харри и, к своему удивлению, почувствовал, что у него горят уши.

По дороге к выходу Харри задержался возле охранника, оглянулся, но ее уже не было. Охранник в свитере с капюшоном предложил ему зеленый пакет с пайком Армии спасения, но он поблагодарил и отказался. Поплотнее запахнул пальто, вышел на улицу, где алое закатное солнце уже погружалось в воды Осло-фьорда, и зашагал к Акеру. Возле «Эйки» прямо в сугробе стоял парень в драной куртке-дутике, один рукав он закатал, из вены в предплечье торчал шприц. Он улыбался, глядя сквозь Харри и морозную дымку над Грёнланном.