Седьмой лимузин - Дональд Стэнвуд

Он увидел, как палец нажимает на курок, как в него стреляют. Гитлер стоял, скрестив ноги, он зажмурился, перед глазами у него в небытие, в ничто уносились города его грез и триумфальные арки славы. Но раздался не выстрел, лишь щелчок. Прошло растянувшееся на целую вечность мгновенье, прежде чем он осознал, что истерический смех Эмиля Мориса звучит вовсе не в Валгалле.

— Нет, — сказал Гривен. — Я рад, что вы солгали. Я начинаю ценить в человеческом поведении последовательность.

Еще не опустив карабина, он понял, что его личная война — и война Элио — на этом закончилась.

Люсинда. Может быть, ты и впрямь спряталась где-то и слышишь нас? Как же ты могла дать таким негодяям воспользоваться твоим именем? Но нет, он не расплачется, не доставит Великому Обманщику такой радости. Гитлер сейчас выкрикивал что-то в унисон с Эмилем; теперь, когда все козыри оказались у него, к нему вернулось былое величие. Все, только что происшедшее, казалось сейчас лишь невинным розыгрышем на дружеской пирушке.

— Что ж, господа, в великой книге истории данный эпизод на этом и заканчивается, не правда ли? Не для анналов. Ваше появление здесь послужило высшей цели, в этом я убежден. — Злобно усмехаясь, он поглядел на Элио, который выглядел так, словно готовился покончить с собой, воткнув большие пальцы обеих рук в сонную артерию. — Но, разумеется, для вас обоих по-прежнему остается великой тайной, куда же потерялась ваша фройляйн? — и усики сочувственно дрогнули. — Я испытываю определенную вину, — да, я готов в этом признаться! — испытываю вину, потому что воспользовался обстоятельствами, созданными ее исчезновением и вашей тоской по ней. Но мне и самому хотелось бы знать, куда она подевалась.

Тут заговорил Морис, намеренно уводя беседу в сторону.

— Теперь Гели помирится с вами, я уверен.

Волшебное слово было произнесено. Гитлер размягчился, сразу принялся воспевать достоинства королевского лимузина. Сейчас он мог бы показаться не владельцем машины, а продавцом. И машина, и племянница порознь могли служить источниками вдохновения и энтузиазма, вкупе же они сулили воистину неземное блаженство.

— Как тебе кажется, Эмиль, в достаточной ли мере воплощена в этой машине моя индивидуальность? И она тоже заметит это, правда?

— Я еще не вел ее, мой фюрер. — Качнув широкими плечами, он поддел ногой камешек и отшвырнул его прочь. — Но Гели вы знаете. Полюбить — для нее дело нехитрое.

Гитлер кивнул. Превращение в дядюшку Ади уже, судя по всему, совершилось.

— Рудольф! Дай мне твой перочинный нож.

Гесс поспешил выполнить приказ, а потом с явным изумлением проследил за тем, как его идол встал на колени, затем лег на спину и подлез под гигантское шасси.

— Внесем дату. — Голос доносился из-под машины. — Гели должна навсегда запомнить точное число.

Да и мы все запомним, смутно подумал Гривен, слушая царапающий скрип ножа по металлу и ощущая курьезность совпадения обстоятельств, в которых оказались четверо мужчин, собравшихся у королевского лимузина, из-под которого торчат ноги в шлепанцах и полы халата. Но вот Гитлер вылез из-под машины — и, как всегда при его появлении, все мысли — и даже мысль о Люсинде — отлетели куда-то в сторону. Волосы у него были взъерошены, на кончике носа красовалась грязь; но на этот раз Эмиль не позволил себе и намека на улыбку.

— Вот так-то, мой фюрер! Вы что-то сказали?

— Да нет, это я про себя. — Как это ни удивительно, Гитлер залился румянцем. Трудно было совладать с влюбленностью и со всей присущей ей беззащитностью. — Сперва я хочу показать ее Гели. И не вздумайте уверять меня, будто не станете подглядывать. — Он окинул взглядом всех присутствующих, а не только внезапно помрачневшего из-за того, что его ожидания опять оказались напрасными, Эмиля. — Уж мне-то известно, что такое сила воли.