Грехи наших отцов - Оса Ларссон

– Понимаю, – прошептала Ребекка. – Но он не какой-нибудь «некто». Он – наш Томми.

– Да, хотя я и имела в виду себя. Я ведь видела, что с ним происходит, я была его начальницей…

– Ох, Анна-Мария, не надо…

– И мне так жаль ту девушку, которую мы так и не опознали… Я очень много думаю о ней. Где ее мама? Я пылесосила в квартире и спросила себя, были ли у нее дети? Или она одна на целом свете? Как выдержать эту чертову работу, объясни мне… – Анна-Мария провела рукой под носом. – Ты говорила, что больше не работаешь. Неужели не вернешься в прокуратуру?

– Я теперь на полставки. Помогаю по мелочи. Но я не знаю… не думаю, что смогу… что хочу, я имела в виду.

– Вот здесь я с тобой не соглашусь, – пробормотала Анна-Мария. – Ты ведь поняла меня, да?

Они отпустили друг друга. Обеим полегчало.

Неделю спустя, когда на березах распустились зеленые «мышиные ушки», похоронили Похьянена. Здесь все прошло не так драматично. Не было ни истерик, ни надрывного плача. Коллеги говорили о профессионализме покойного. Сын выступил с заранее подготовленной речью.

Вечером того же дня к Ребекке вернулся Кристер.

Она стояла на берегу и жгла только что обрезанные ветки. В воздухе висела теплая морось. Кристер вдохнул запах сгорающей молодой листвы – чуть кисловатый, березовый, с ноткой жженого сахара.

На причальном мостике в стороне лежала пила. Ребекка поправила костер палкой. Некоторое время, прежде чем она успела его увидеть, Кристер имел возможность смотреть на нее такую, какой она была наедине с огнем и деревьями. Волосы распущены, разноцветная резинка вокруг запястья – как браслет. Ребекка выглядела счастливой.

Кристер был вынужден отвести глаза, прогоняя мысль о ее губах, которых так хотелось коснуться кончиками пальцев, о соленой коже.

На какое-то короткое время он подумал уйти, оставить ее такой, какая есть. Но в этот момент Ребекка его увидела.

– Здравствуй, – сказала она.

– Здравствуй, – ответил Кристер.

Оба застыли, как будто заметили зверя в чаще и боялись его спугнуть.

Воспоминания всплывали в сознании Кристера – и лопались, как пузыри. Он видел только ее. Монс и все связанное с ним осталось далеко. «Думаешь, она переспала с Монсом, потому что ты для нее ничего не значишь? – спросила Кристера как-то сестра Линда. – Все наоборот».

Тогда Кристер замкнулся в себе. Поморщился, потому что Линда говорила словами популярной книжки по практической психологии. «Но это ее не извиняет, – добавила сестра. – Я о другом».

Они сменили тему, но сказанное запало Кристеру в голову. Слова замедленного действия. Кристер совсем не был уверен, что то, что он сейчас чувствует, – не наивная детская надежда. Так или иначе, он стоял здесь, с ней. Слегка запыхавшийся и борющийся с неоспоримой, очевидной истиной – что перед ним действительно она и что она единственная.

Он отыскал в себе эту боль. Прочувствовал ее, как застарелую мозоль на пятке, когда становишься на нее¸ чтобы проверить, сможешь ли идти дальше.

– И Сиввинг доверил тебе обрезать деревья? – удивился Кристер.

Ребекка усмехнулась.

– Он был настолько уверен, что я порежусь пилой, что ушел в дом. Скажу, что опасность миновала. Собаки с тобой?

– В машине.

– Выпусти их, – сказала Ребекка. – А я выпущу Снурриса. Не хотела, чтобы он крутился под ногами, когда я с пилой. – Она гордо кивнула на деревья, которые теперь не загораживали вид на реку.

– Красиво, – согласился Кристер.

Он много чего еще хотел сказать. Слова лежали во рту, как скомканные сухие бумажки, так это ощущалось.

Они быстро пошли к дому. Кристер выпустил Тинтин и Роя. Ребекка открыла дверь – и Снуррис вылетел, как пушечное ядро. Собаки бегали друг за другом, рыли влажную землю. Ребекка только смеялась.

– Теперь здесь можно будет посадить картошку…

Их взгляды вцепились друг в друга, как висящий над пропастью альпинист в протянутую руку. Кристер и Ребекка оглянулись на собак.

– Я обещала Сиввингу баню, когда мы управимся, – сказала Ребекка. – Присоединишься?

– Да, – ответил Кристер.

Все оказалось просто. Не легко, чего, наверное, никогда не будет. Именно просто и естественно.

Так уж вышло, что Ребекка проводила много времени на кладбище в Кируне. Взяла в привычку навещать могилы отца и бабушки каждый вторник после психотерапевта. Выщипывала микроскопические сорняки и сажала бархатцы – любимые цветы бабушки.

Кладбище – место для других мыслей. Ребекка всегда находила время медленно пройтись по усыпанным гравием дорожкам, разглядывая надгробия, воздвигнутые в память о людях, которые жили до нее.

И каждое надгробие – свидетельство невосполнимой потери. Даты сообщали о жизнях, которые были слишком короткими, о родителях, потерявших детей, и детях, оставшихся без родителей. Ребекка видела могилы супругов, скончавшихся с разницей в несколько лет или даже месяцев. Как это получилось? Один потерял другого и сдался?

Это был прохладный летний день, всего тринадцать градусов в тени. В такие дни острее чувствуешь, что живешь среди гор. Рядом грохотала стройка – возводили новую ратушу. Но Ребекка слышала и тихие кладбищенские звуки – белку, взбиравшуюся по сосне, цепляясь острыми коготками, или ветер, запускающий между стволов прозрачные холодные пальцы.

Ребекка вытерла руки о джинсы – все равно вечером стирать. Проверила телефон, который перевела на беззвучный режим. Увидела пропущенный вызов от Марии Тоб. Перезвонила.

– Я отправила тебе фотографии наших новых книжных шкафов, – закричала в трубку Мария Тоб. – Они безумно красивы! В таком офисе можно жить.

– Вы работаете хотя бы изредка или только украшаете интерьеры? – спросила Ребекка.

– Украшаем и пьем вино.

На заднем плане послышался голос Софии через f:

– Я работаю. Привет!

– Я всего лишь хотела знать, как ты, – сказала Мария.

– Потихоньку, – ответила Ребекка. – Но все хорошо. Мы составили список всех компаний, которые имели дело с предприятиями Франса Меки, Улле и Андерса Пеккари. Применяем параграф двадцать девятый пятой статьи Уголовного