Двойное сердце агента - Андрей Болонов

Достав из камеры хранения коробку с «Киевским тортом», «кепка» так же неприметно скользнула сквозь людскую толпу на улицу и направилась к Дорогомиловскому рынку.

Пройдя через шумные рыночные ряды, человек в кепке присел на скамеечку рядом с входом в слегка перекошенное двухэтажное деревянное здание, над которым поблескивала на солнце табличка:

Прикурив, человек стрельнул глазами по сторонам, кашлянул, потом резко встал и, вышвырнув папиросу, быстро зашел в гостиницу.

* * *

Войдя в аскетично обставленный номер, человек в кепке запер дверь на ключ, поставил на стол коробку с «Киевским тортом» и, задернув шторы, достал из-под кровати фанерный чемодан, обитый металлическими уголками. Вынув из чемодана вещи, человек аккуратно подцепил ножом перегородку фальшивого дна и извлек из потайного отделения небольшую железную коробочку.

Расположившись у стола, человек достал из коробочки пинцет и маленький пенальчик с линзами, каждая из которых была размером с зернышко. Аккуратно захватив пинцетом нужную линзу, он положил ее на красную линию – окантовку коробки с тортом, и, прижавшись глазом, стал читать спрятанный в линии микротекст:

ТОМАСУ.

ИНФОРМАЦИЮ ОБ УСТАНОВЛЕНИИ КОНТАКТА ПОЛУЧИЛИ. ВЕРБОВКУ РАЗРЕШАЕМ. ЗАПРОШЕННЫЕ ВАМИ МАТЕРИАЛЫ ПРИЛАГАЮТСЯ.

Человек отвлекся от чтения, открыл коробку и, полюбовавшись мгновение на ажурные розочки «Киевского торта», проткнул его в самой середине карандашом. Карандаш уперся во что-то твердое. Человек удовлетворенно кивнул и вновь погрузился в чтение:

ОСНОВНЫМ ЗАДАНИЕМ СЧИТАТЬ ПОЛУЧЕНИЕ ДОСТОВЕРНОЙ ИНФОРМАЦИИ О ПОДГОТОВКЕ В СССР ПОЛЕТА ЧЕЛОВЕКА В КОСМОС.

ПРИ ВЫЯСНЕНИИ ТОЧНОЙ ДАТЫ СТАРТА НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО СООБЩИТЬ.

ДЛЯ КОНТАКТОВ ИСПОЛЬЗУЙТЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО КАНАЛ КВАДРИГА. УДАЧИ. ЦЕНТР.

Сорвав с коробки этикетку с тайнописью, человек чиркнул спичкой и, наблюдая, как она догорает в пепельнице, осторожно разрезал торт, достал из него полиэтиленовый пакет, в котором оказались упаковки с импортными лекарствами и конверт. Бегло проглядев несколько листков, вложенных в конверт, человек сунул его в карман и, достав из пакета лекарства, переложил их в лежавшую под кроватью обувную коробку.

* * *

Игла хрипнула, опустившись на грампластинку, и из раструба патефона на весь магазин радиотоваров задорно зазвучал пионерский хор:

          По улице шагает веселое звено,

          Никто кругом не знает, куда идет оно.

          Друзья шагают в ногу, никто не отстает,

          И песни всю дорогу тот, кто с нами, тот поет…[3]

Симпатичная продавщица с удивлением подняла глаза на Олейникова.

– Замечательно, это действительно то, что надо! – расплылся в улыбке Олейников и, уже собираясь уходить, подмигнул продавщице: – Спасибо вам огромное!

– Подождите, – потянулась к патефону продавщица, – сейчас пластинку отдам…

– Не надо, красавица! Пионерам подаришь. Я эту песню наизусть знаю, – махнул рукой Олейников, выбегая из магазина под летящий ему вслед припев:

          Если песенка всюду поется,

          Если песенка всюду слышна,

          Значит, весело всюду живется,

          Значит, песенка всюду нужна!

* * *

И в кабинете Плужникова на патефоне крутилась пластинка, и тот же бравурный хор лихо заканчивал исполнение той же песни:

          Значит, весело всюду живется,

          Значит, песенка всюду нужна!

Воцарилась тишина. Плужников внимательно посмотрел на Зорина:

– Все?

– Так точно, товарищ генерал… – смущенно кивнул Зорин.

– Вы уверены, что это точно такая же пластинка?

– Девочка подтвердила. Мы ее пять раз прослушали…

– Девочка… – задумчиво произнес Плужников, расхаживая по кабинету. – Никто кругом не знает, куда идет оно… Бред какой-то!

* * *

Пронзив предрассветную тишину испуганным свистом, электричка отошла от станции и, постучав колесами на стыках рельс, скрылась за поворотом. По пустой платформе с удочками на плече бодро вышагивал Олейников, напевая себе под нос:

          По улице шагает веселое звено,

          Никто кругом не знает, куда идет оно…

Спустившись с платформы, Олейников перепрыгнул через канаву, затем прошел вдоль лесной опушки и устремился в чащу по узенькой петляющей тропинке. Через минут пять быстрой ходьбы ему навстречу показался велосипедист – мужик неопределенного возраста с синим носом и авоськой в руке, набитой пустыми бутылками.

– Эй, товарищ! – окликнул его Олейников. – Я правильно к пионерлагерю иду?

– Туда, туда! – проезжая мимо и с трудом удерживая равновесие, на ходу махнул рукой пьяница.

– А где лодку раздобыть можно? – крикнул ему вслед Олейников.

Пьяница резко затормозил, велосипед на мокрой от росы траве пошел юзом и влетел в кусты. Раздался звон битого стекла, бормотание, и через несколько мгновений из кустов медленно поднялась голова с синим носом:

– На пол-литра дашь?

* * *

Как и тогда, в апреле 1945 года, над речной гладью тончайшей пелериной стелился утренний туман, бодряще покалывающим холодком закрадываясь под незапахнутую одежду. Олейников сделал еще два мощных гребка веслами, и его утлая, сочащаяся сквозь прогнившее днище водой лодчонка уткнулась носом в песок рядом с огромным поваленным кедром. Когда и как семена этого сибирского исполина занесло в Подмосковье, никому не ведомо, только рос он здесь десятки, если не сотни, лет, затмевая своей кроной привычные местному взгляду елки и березы, да сражен был как-то на заре века молнией, ударившей в самую вершину, иссох за несколько лет и рухнул, широко распластав в воде свои лапы. И унесло бы давно его течением, да спутанные кряжистые корни еще цепко держались за песчаную отмель, поросшую камышами.

Олейников спрыгнул на берег. Все так же, все по-прежнему, как и пятнадцать лет назад, когда накануне его заброски за рубеж генерал Кубин привез сюда Олейникова порыбачить, а на самом деле поговорить вдали от прослушиваемых коридоров Лубянки. Перед глазами Олейникова поплыли воспоминания…

* * *

– Хорошо здесь: тишина, благодать… – нараспев говорит Кубин, помогая Олейникову привязать лодку к поваленному кедру. – Я сюда часто сома пошукать под корягой езжу. Сом-то, он в начале апреля просыпается, и до нереста в мае у него жор идет. Местные этот островок стороной обходят, побаиваются. Говорят, что, как молния ударила, здесь черти водяные поселились. А я вот не боюсь чертей…. Людей надо побаиваться, а не чертей. Черти, как и рыба, тишину любят, а люди – галдят, шумят…

И в этот момент, словно в подтверждение генеральских опасений, на противоположном берегу, хрипло прокашлявшись, пронзает утреннюю идиллию пионерский горн, и сквозь туман из репродуктора льется на всю округу бодрая песня:

          По улице шагает веселое