Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

— Вот он, Пон-дез-Эсклап, но жители называют его по имени реки, — кучер остановил лошадь и указал кнутом на замшелую кладку. — Древняя штука, месье. Говорят, его ещё римляне строили. Умели раньше делать — камни лежат так плотно, что и нож не просунешь. Стоит тысячи лет и ещё столько же простоит. Только место это нехорошее, проклятое.

— Почему проклятое? — спросил Клим, выходя из экипажа.

— Так ведь не только та бедняжка Моника здесь погибла под моими колёсами. А в феврале этого года ещё одна крестьянка с моста сиганула. Вдова из селения. Прямо вниз, на камни.

Ардашев подошёл к парапету и глянул вниз. Высота оказалась приличной — саженей пять, не меньше. Внизу среди валунов блестела вода: река ещё не успела пересохнуть к лету и шустро бежала к морю.

— Ждите меня здесь, — бросил он кучеру.

Клим нашёл тропинку и спустился в русло. Внизу царили сырость и прохлада. Он внимательно осмотрел камни, затем поднял голову, представляя траекторию падения. «Если женщина упала сама, — рассуждал дипломат, — тело лежало бы ближе к опоре. Если её толкнули — инерция отбросила бы её дальше. Только это всё предположения, которые не могут помочь узнать правду. Одно дело оказаться на месте происшествия сразу и другое — через несколько месяцев».

Поднявшись обратно, он скомандовал:

— Теперь в деревню, где жила вдова из деревни, прыгнувшая вниз, Ассанта Моретти. Знаете дорогу?

— Да, месье. Это недалеко.

Навстречу двигался громоздкий омнибус. Две усталые лошади с трудом тащили массивный экипаж, битком набитый пассажирами.

— Откуда едут эти люди? — кивнув на проезжающих, поинтересовался Ардашев у кучера.

— Из Болье, месье. Мы туда и направляемся. Многие местные работают в Ницце и вынуждены каждый день трястись туда-обратно. Линию-то недавно открыли, почитай, всего три месяца назад. Раньше беднякам пешком через гору топать приходилось — добрых полтора часа ходу! Да и сейчас не всякому билет по карману. А уж нанять фиакр для простого люда и вовсе недостижимая роскошь.

Минут через десять открылась панорама северных гор. Благодаря необыкновенно чистому и прозрачному воздуху можно было хорошо различить не только вершины, но и самые отдалённые отлоги. В ослепительных лучах солнца они казались вырезанными из картона. По обочинам дороги в изобилии росли кактусы, мясистое алоэ и неведомые русскому глазу кустарники.

Впереди показалась Болье. Миновав строящиеся у моря нарядные виллы иностранцев, экипаж въехал в старую часть деревни, встретившую их тишиной и ленивым лаем собак. Узкие пыльные улочки карабкались в гору кривыми уступами, а каменные дома местных крестьян, приютившиеся на склонах, больше походили на лачуги. И только тёмные свечи кипарисов, росшие здесь повсюду, словно берёзы в России, напоминали о том, что это благодатный юг.

Климу было неведомо, что пройдёт каких-нибудь полвека и этот контраст исчезнет: каждый клочок здешней земли будет стоить астрономических сумм, потеснив лачуги сплошной стеной фешенебельных отелей, а вместо зимнего отдыха английских лордов в моду войдёт летний зной и праздные курортники будут спускаться к пляжам прямо из номеров на электрических лифтах.

Ардашев велел кучеру подождать у околицы, а сам, справившись у прохожей крестьянки, отыскал нужный дом — покосившуюся, сложенную из камней хибару с облупившимися зелёными ставнями. На его стук дверь приоткрылась, и показалось измождённое, изрезанное глубокими морщинами лицо пожилой женщины в чёрном платке. Поверх простого платья был надет фартук. Её глаза смотрели настороженно и недобро.

— Чего вам? — буркнула она.

— Добрый день, мадам. Вы — мать Ассанты Моретти?

Женщина прищурилась, оглядывая дорогую одежду незваного гостя.

— Ну я. А вы кто такой? Из полиции, что ли? Опять пришли душу травить?

— Нет, мадам, я не из полиции, — спокойно ответил Клим, приподняв шляпу.

Старуха вдруг вскипела. Её лицо перекосило от гнева, и она попыталась захлопнуть дверь, но Ардашев успел подставить носок ботинка.

— А, так вы из этих! Из писак газетных! — закричала она, брызгая слюной. — Проваливайте! Мало вы грязи вылили на мою девочку? Мало вам того, что на весь свет её опозорили, самоубийцей ославили? Убирайтесь к дьяволу! Вон!

— Постойте! — твёрдо, но спокойно произнёс Ардашев. — Я тоже считаю, что это гнусная ложь.

Хозяйка замерла. Её рука, толкавшая дверь, ослабла. Она недоверчиво уставилась на Клима.

— Что вы сказали?

— Я имел в виду, что не верю ни единому слову тех репортёров, — глядя ей прямо в глаза, проговорил Ардашев, — потому что ваша дочь не могла покончить с собой из-за ссоры. И я здесь не для того, чтобы сочинять пасквили, а чтобы узнать правду.

Женщина отступила назад и чуть шире открыла дверь. Она всё ещё смотрела на него с подозрением, но гнев теперь сменился растерянностью.

— Правду… — повторила она. — А зачем вам это? Вы чужой человек, месье. Какая вам корысть ворошить прошлое? Мою Ассанту уже не вернёшь.

— Да, не вернёшь, — согласился Клим. — Но самоубийство — тяжкий грех. Газеты запятнали память вашей дочери, утверждая, что она отвергла дар Божий — жизнь. Если же её убили…

— Убили? — женщина схватилась за косяк, чтобы не упасть.

— Если её лишили жизни, — с нажимом продолжил Ардашев, — то где-то по земле ходит человек, сотворивший это зло. И он может снова это сделать. Я хочу найти преступника… ради памяти Ассанты. Люди не должны думать, что она сотворила над собой грех.

Мать несколько секунд молчала, комкая в узловатых пальцах край фартука. В уголках её глаз блеснули слёзы.

— Заходите, месье, — наконец тихо промолвила она, отступая в полумрак коридора. — Негоже на пороге о таком толковать.

Внутри царила бедность, пахло сушёными прошлогодними травами и варёной бараниной. Когда они сели за грубый деревянный стол, женщина вытерла лицо платком и продолжила говорить уже спокойнее, словно сбросила тяжёлый камень с души:

— Вы правы, месье. Не могла она… Не было никакой ссоры в тот день! Да, я ворчала на неё из-за того пастуха, скрывать не стану. Он гол как сокол. Ой эу! Мондиан![17] Не нужен он ей. Вон у нас в деревне вдова живёт — старуха Луиза Монти. Муж давным-давно помер, она одна всю жизнь, но сына воспитала… Но Ассанта… Она не собиралась умирать. Утром она смеялась, пела! Набрала в саду полную корзину апельсинов и пошла в Ниццу, на рынок. Разве человек, решивший покончить с собой, так поступит? Она хотела купить себе новую шаль на вырученные деньги. А ведь самоубийцы не думают о нарядах.

— Как выглядела ваша дочь?

— Красавица, — старуха тяжело вздохнула и кивнула на стену, где висело маленькое фото. — Волосы чёрные, густые… После смерти мужа начала только-только оживать, и вот…

— Спасибо. Вы