Дело Хальворсена - Алексей Лебский

Компания стояла у дверей.

— А зачем ключи в конверте? Они же у тебя в Бергене всегда хранились в шкафу с удочками. Это что, еще один комплект?

Мартин потянулся за конвертом, но Якобсен вмешался:

— Ну, зачем же открывать здесь, на лестнице. Пакет запечатан, я настаиваю на просмотре содержимого в домашней обстановке или в участке полиции, как вам угодно. Можно выронить что-то, потерять.

— Вот еще, начальство выискалось, — фыркнула Сильвия. Ты же полицейский следователь, вот и расследуй, а в наши семейные дела лезть необязательно!

— Да, — вставил отец Мартина, — на каком это основании? Мы сегодня хотели побыть в семейном кругу.

— На основании дела о тяжком преступлении, совершенном в доме на Хольте гата. Если кому-то это неясно, вступление в силу завещания может быть приостановлено по решению суда.

Расследование проводится под пристальным вниманием премьера и генеральной прокуратуры, так что уж позвольте мне ознакомиться со всем наследуемым движимым имуществом, я готов предъявить ордер на это.

У Якобсена не было никакого ордера, но фраза, произнесенная им возымела действие. Для пущей важности он демонстративно изъял у Мартина запечатанный конверт из плотной бумаги и отправил его в свой кожаный портфель.

— Расписочка, как положено, будет предоставлена по каждому изъятию. В данном случае, речь идет о копии ключей, только и всего.

Сильвия посмотрела на Якобсена как мамба на кролика, но возразить не посмела. Куда девалась ее вчерашняя любезность?

Из офиса Зелински вышла секретарша, цокая тонкими каблучками по мраморной плитке.

— Подождите меня, мне нужно спуститься на второй этаж.

— Я сегодня уезжаю, дорогой, — бросила Сильвия отцу, который отвлекся на стройную фигурку молодой секретарши в облегающем коротком платье.

Мать невозмутимо продолжила:

— Гедеон, как все это закончится, запакуй мне картину, пожалуйста, я буду в Осло в середине мая.

— У меня самолет завтра в восемь вечера. Мартин все сделает, он аккуратный и ответственный.

Мартина покоробила эта похвала. Ни аккуратность, ни ответственность не были ему присущи. И тут ему пришла в голову мысль. Он как-то совсем перестал думать об этом, а тут вдруг вспомнил:

— Пап, а вы с дедом где свои пленки проявляли? Вы с них потом печатали фотографии, я помню у нас были ванночки, красный фонарь, увеличитель.

— Так все же это в Бергене осталось, в твоей квартире или в гараже.

— А сами негативы остались? Приехал лифт, и разговор продолжился по дороге на нулевой этаж.

— Не помню, где они. Но отец не хранил их в скрученном виде, он аккуратно резал пленки на части и закладывал в толстые книги — энциклопедии, словари. Он и меня научил так делать, а ты что, фотографией решил заняться? Помню, разводили метол-гидрохинон в воде, фиксаж. В темноте сидели с одним красным фонарем. Сейчас все в фотолабораториях сделают, и проявят, и напечатают. Хоть черно-белую. хоть цветную. Вот, я чего тебе скажу, я вспомнил: мои пленки у отца в книгах хранились на этажерке, а его пленки сразу после войны в Бергене проявляли, и там же они, скорее всего остались. Погляди в книгах на антресолях.

Молодец, Мартин, — подумал Якобсен, почему я не подумал о негативах? Пропавшие фото можно восстановить. Эту зацепку с фотографиями надо проверить до конца. Для этого надо сгонять в Берген. И тут его какая-то неясная тревога стала беспокоить, а вот почему, он и сам понять не мог.