Танец фавна - Елена Бриолле

– Мсье де Дягилефф, почему Чумаков приехал в Париж и почему он поселился в вашем отеле? – перешел к делу Ленуар.

Дягилев прикусил верхнюю губу – тоненькая полосочка его усов изогнулась.

– Кажется, вы действительно умеете добывать информацию, мсье сыщик. Вы знаете, очень сложно управлять балетной труппой. – Голос Дягилева поднялся на один тон выше. – Я прилагаю все усилия, чтобы показать Западной Европе русское искусство. Когда речь идет об опере, все понимают, что это серьезно. Когда речь идет о живописи, за художников говорят их картины. За музыкантов – их инструменты. А балет всегда воспринимали как нечто несерьезное, созданное только для мимолетного развлечения. Я это изменил. Проблема в том, что талантливые танцовщики – молодые люди. А молодой коллектив парадоксален. Он стремится к разрушению правил и одновременно не может существовать без сильной, авторитарной власти.

– А вы обладаете такой властью? – спросил Ленуар.

– Властью нельзя обладать. Положение вожака стаи следует сначала заслужить. А дальше все подчиняется законам природы: члены стаи слушают своего вожака, а он защищает их от врагов. Все артисты балета для меня как дети. Они творят с детским запалом. И это очень ценно. Просто иногда они с таким же запалом совершают глупости.

– И какую глупость совершил Чумаков?

– Чумакову я обещал, что возьму его в труппу выступать в Лондоне и Монте-Карло. На тот случай, если Нижинский не сможет. Он в последние месяцы работает на износ. Я давно знаю Вацлава: после сильных нагрузок он обычно заболевает. Конечно, делает он это неспециально, но такова его творческая натура. Я ждал Чумакова в Лондоне, а он без спросу приехал к нам в Париж. Вацлав был вне себя. Стал мне угрожать. И все это накануне его премьеры как балетмейстера. Пришлось снова сглаживать острые углы, я запретил Чумакову появляться в театре «Шатле» до премьеры. Но у меня в труппе – дети. У них в голове звучит только «я», «я» и снова «я».

– Это вы велели убрать номер Чумакова? – спросил Ленуар.

Дягилев посмотрел на сыщика с нескрываемым удивлением.

– Нам с вами явно повезло, мсье Ленуар. Неужели это так очевидно? – спросил импресарио.

– Каким бы человек ни был аккуратистом, он никогда не оставит свою комнату в таком гигиенически чистом виде. А кроме вас, никто бы не успел заказать уборку, не привлекая к себе внимания…

– Когда Чумаков приехал, они с Нижинским крепко поссорились. Я боялся, что после убийства в «Шатле» полицейские… То есть вы не станете долго разбираться во всех нюансах, а просто найдете в комнате Чумакова какую-нибудь пуговицу от манжет Вацлава и арестуете моего первого солиста. Теперь я вижу, что ошибся, но времени на раздумья у меня не было. В первую очередь я хотел защитить интересы труппы.

– Значит, вы все-таки верите в невиновность Нижинского?

– Он еще мальчик, который не научился врать… Он безусловно чрезмерно капризен. Но он не стал бы мне врать.

– Кто придумал поставить «Послеполуденный отдых фавна»?

– Я. Мы были в Венеции, на площади Св. Марка. Этот город на воде всегда вдохновлял меня. Обсуждая римскую живопись, я принял ряд поз между колоннами дворца. Вацлаву эти позы напомнили фрески и вазовую роспись. Потом мы поговорили с Бакстом, и я решил купить музыку Клода Дебюсси… Так и началась история этого балета, – Дягилев оперся обеими руками на свою трость и улыбнулся.

– А почему вы не доверили его постановку Фокину? Он же официальный хореограф вашей антрепризы.

– Я вижу, что вы уже успели поговорить с Мишей? – Улыбка с лица импресарио стерлась. – Он очень талантлив, но всегда занят. Мне не хотелось его нагружать новым балетом.

– Но Фокин говорит, что вы специально делаете все возможное, чтобы не показывать публике «Дафниса и Хлою», – сказал Ленуар.

– Фокин вообще очень много разного говорит. Никаких препон я ему не создавал. Его спектакль мы должны были поставить еще в прошлом году, но поставили «Нарцисса». А все из-за того, что Равель не успел сочинить музыку! Пришлось просить Черепнина выручить нас и написать другой балет.

– А срыв репетиций? Фокин утверждает, что «Дафнис и Хлоя» – самый важный для него балет, а вы постоянно откладываете премьеру, – продолжал атаковать вопросами Ленуар.

– У Фокина столько же репетиций, сколько обычно дают на подготовку балета. А по поводу переноса дат… Как я могу переносить даты «Дафниса и Хлои», если балет до сих пор до конца не поставлен? Осталась неделя до премьеры, а последняя часть еще не готова даже в общем рисунке! – Дягилев поднял в негодовании руку. Она дрожала. – От меня всем что-то нужно. Как я устал от капризов этих избалованных детей! Анна Павлова хочет денег и аплодисментов, Фокин мечтает о всемирном признании, Нижинский задумал новую революцию в балете… Все они бросают мне в лицо какие-то требования, а сами боятся своей тени.

Ленуар помолчал, а потом задал следующий вопрос:

– О поклонниках творчества Анны Павловой я знаю. У балерин всегда есть своя свита балетоманов. А у Нижинского много поклонников? Может, убийцей стал один из почитателей его искусства?

У Дягилева выпал из глаза монокль, и он поспешно вернул его на законное место.

– Поклонников, вернее, поклонниц у Вацлава очень много. Иногда нас узнают даже на улице. Женщины любят моего солиста. Мне постоянно приходится его оберегать от слишком назойливого внимания. Так же, как я защищал вместе с Дамбре в 1909 году Анну Павлову. Вацлав – еще ребенок, ему может вскружить голову любая симпатичная барышня. – Дягилев сжал пальцами свою трость и снова улыбнулся. – А между тем, посмотрите, что нам доставили сегодня по почте в закрытом письме!

Дягилев опустил руку в боковой карман, вытащил оттуда конверт и передал Ленуару. В письме лежала пуля, а на клочке оберточной бумаги кто-то написал по-французски: «Она тебя найдет».

– Этот конверт передали на ваше имя?

– Швейцар сказал, что курьер попросил передать конверт «русскому артисту балета». А в отеле сейчас проживает только один танцовщик – Вацлав.

– Но еще вчера их было двое… Вы не против, если я оставлю эту пулю себе?

– Берите. Вацлаву я ее не показывал, иначе он совсем потеряет голову.

– Значит, теперь вы уверены, что убийца не Нижинский?

– Уверен.

– В таком случае позвольте мне с ним поговорить и обыскать его комнату.

Дягилев снова прикусил губу, но затем молча встал и предложил Ленуару жестом следовать за ним. Поднявшись на второй этаж, он открыл