Пелагия и белый бульдог - Борис Акунин

Дождь застиг Пелагию в полусотне шагов отворот. Он полился дружно, обильно, весело, сразу дав понять, что намеренвымочить до нитки не только рясу и платок инокини, но и нижнюю рубашку, и дажевязанье в поясной сумке. И Пелагия устрашилась. Оглянулась, не идет ли кто,подобрала полы и припустила по дороге с замечательной резвостью, чемуспособствовали занятия английской гимнастикой, которую, как уже говорилось,сестра преподавала в епархиальной школе.

Достигнув спасительной аллеи. Пелагияприслонилась спиной к стволу старого вяза, надежно укрывшего ее своей густойкроной, вытерла забрызганные очки и стала смотреть на небо.

И было на что. Ближняя половина высокого сводасделалась лилово-черной, но не того глухого, мрачного цвета, какой бывает вбеспросветно пасмурные дни, а с маслянистым отливом, будто некий небесныйгимназист из озорства опрокинул на голубую скатерть фиолетовые чернила. Доотдаленной половины скатерти пятно еще не распространилось, и там по-прежнемуцарствовало солнце, а по бокам с обеих сторон выгнулись две радуги, одна поярчеи поменьше, другая потусклее, но зато и побольше.

А через четверть часа всё поменялось: ближнеенебо стало светлым, дальнее темным, и это означало, что ливень кончился.Пелагия сотворила молитву по случаю благополучного избавления от хлябей изашагала по длинной-предлинной аллее, выводившей к помещичьему дому.

Первым из обитателей усадьбы, встретившихсяпутнице, был снежно-белый щенок с коричневым ухом, выскочивший откуда-то изкустов и сразу же, без малейших колебаний, вцепившийся монахине в край рясы.Щенок еще не вышел из младенческого возраста, но нрав уже имел самыйрешительный. Крутя лобастой башкой и сердито порыкивая, он тянул на себяплотную ткань, и было видно, что так просто от этого занятия не отступится.

Пелагия взяла разбойника на руки, увиделашальные голубые глазки, розовый в черную крапинку нос, свисавшие на стороныбархатные щечки, отчего-то перепачканные землей, а иных подробностейрассмотреть не успела, потому что щенок высунул длинный красный язычок и средкостным проворством облизал ей нос, лоб, а заодно и стекла очков.

На время ослепнув, монахиня услышала, каккто-то ломится через кусты. Запыхавшийся мужской голос сказал:

— Ага, попался! Опять землю где-то жрал,бисово отродье! Извиняй, сестрица, что лукавого помянул. Это его, несмышленыша,тятька с дедом приучили. Уф, спасибо, поймала, а то мне за ним не угнаться.Шустрый, чертяка. Ой, снова извиняй.

Пелагия одной рукой прижала теплое, упругоетельце к груди, другой сняла обслюнявленные очки. Увидела перед собойбородатого человека в ситцевой рубахе, плисовых штанах, кожаном фартуке — повиду садовника.

— Держите Закусая вашего, — сказала она. — Дапокрепче.

— Откудова ты его прозвание знаешь? —поразился садовник. — Или бывала у нас? Что-то не вспомню.

— Нам, лицам монашеского звания, через молитвумного чего открывается, обычным людям неведомого, — назидательно произнеслаПелагия.

Поверил бородатый, нет ли — неизвестно, новынул из кармана пятиалтынный и с поклоном сунул инокине в сумку.

— Прими, сестрица, от чистого сердца. Пелагияотказываться не стала. Самой ей деньги были не нужны, но Богу дарение, хоть быи малое, в радость, если от чистого сердца.

— Ты в дом-то не ходи, — посоветовал садовник,— не сбивай зря ноги. Наши господа божьим людям милостыни не подают, говорят«прынцып».

— Я к Марье Афанасьевне, с письмом от владыкиМитрофания, предъявила свои полномочия Пелагия, и дроздовский житель почтительносдернул с головы картуз, поклонился, перешел с «сестрицы» на «матушку».

— Что ж сразу не сказали, матушка. А я какдурень с денежкой сунулся. Пожалуйте за мной, провожу.

Шел первым, держа обеими руками извивающегося,сердито повизгивающего Закусая.

Справа, на лужайке, подле белокаменной беседкибродил чудной господин в широкополой шляпе и крылатке.