Настанет день - Деннис Лихэйн

Сторроу положил ладони на стол и пристально посмотрел на Дэнни:

— Да, полисмен, я этого хочу. Вы можете использовать АФТ как козырь. Я говорю вам это откровенно. Это умный ход, и не сдавайте эту карту сразу же. Но уверяю вас, юноша, рано или поздно вам придется ее сдать. Если вы предпочтете бастовать, я буду в этом городе самым убежденным сторонником того, чтобы вы больше никогда не надели полицейские значки. — Он наклонился вперед. — Я верю в вашу правоту, полисмен. Я буду бороться за вас. Но не загоняйте в угол ни меня, ни нашу комиссию.

В окнах за его спиной ярко сияло безоблачное голубое небо. Прекрасный летний день, выпавший в первую неделю сентября: такого достаточно, чтобы все забыли темные августовские дожди и ощущение, что больше никогда не высохнешь.

Трое полицейских встали и отдали честь Джеймсу Дж. Сторроу вместе с его коллегами, после чего удалились.

Дэнни, Нора и Лютер играли в карты на старой простыне, разложенной между двумя железными дымовыми трубами на крыше. Был поздний вечер, все трое устали: от Лютера пахло скотным двором, от Норы — обувной фабрикой, — но все равно они поднялись сюда с двумя бутылками вина и колодой, ибо в городе не так много мест, где черный мужчина и белый мужчина могут вместе повеселиться, и еще меньше таких мест, где к ним могла бы присоединиться женщина и вдоволь попить вина. Когда они вот так собирались втроем, у Дэнни возникало ощущение, что они как-то обманули жизнь.

Лютер спросил:

— Это еще кто? — Голос у него был тягуче-ленивый.

Дэнни проследил за его взглядом и увидел, что по крыше к ним направляется лично Джеймс Джексон Сторроу. Он стал подниматься, и Нора поймала его за руку, когда он пошатнулся.

— Одна итальянская дама любезно сообщила мне, где вас искать, — произнес Сторроу. Он взглянул на них троих, на простыню с разбросанными по ней картами, на бутылки. — Прошу извинить за вторжение.

— Что вы, — отозвался Дэнни, в то время как Лютер встал и протянул руку Норе.

Та схватила его за кисть, подтянулась и разгладила платье.

— Мистер Сторроу, это моя жена Нора, а это мой друг Лютер.

Сторроу непринужденно пожал им руки, словно такие сборища ежедневно происходили на Бикон-хилл.

— Большая честь познакомиться с вами. — Он кивнул Норе и Лютеру. — Нельзя ли мне на минутку похитить вашего мужа, миссис Коглин?

— Конечно, сэр. Только осторожней, он не очень твердо держится на ногах.

Сторроу широко улыбнулся:

— Я вижу, мэм. Ничего страшного.

Глянув на нее, он учтиво коснулся края шляпы и отошел с Дэнни к краю крыши.

— Вы считаете цветных равными себе, полисмен Коглин?

— До тех пор, пока они на это не пожалуются, — заметил Дэнни. — А сам я не жалуюсь.

— И вас не волнует появление вашей супруги на людях в нетрезвом состоянии?

Дэнни отвел взгляд от бухты.

— Мы не на людях, а если бы и оказались на людях, мне было бы, черт побери, наплевать. Она моя жена и значит для меня куда больше, чем какие-то там неизвестные люди. — Он перевел взгляд на Сторроу. — И чем известные тоже.

— Что ж, справедливо. — Сторроу вставил в рот трубку и раскурил ее.

— Как вы меня нашли, мистер Сторроу?

— Это было не так трудно.

— И что же вас сюда привело?

— Вашего президента, мистера Дентона, не оказалось дома.

— А-а.

Сторроу пыхнул трубкой.

— Ваша жена поистине наделена сиянием плоти.

— «Сиянием плоти»?

— Именно так. Легко понять, почему вы ею пленились. — Он затянулся. — А вот причина вашей приязни к этому цветному джентльмену мне пока неясна.

— Так что привело вас сюда, сэр?

Сторроу повернулся; теперь они оказались лицом к лицу.

— Я явился к вам, полисмен Коглин, ибо вы обладаете и страстностью, и трезвомыслием, и ваши друзья, полагаю, это чувствуют. Полисмен Дентон показался мне человеком вполне умным, но его дар убеждения значительно слабее вашего.

— Кого же мне надо убедить, мистер Сторроу, и в чем?

— Нужно мирное разрешение конфликта. — Он опустил ладонь Дэнни на локоть. — Поговорите с вашими сослуживцами. Мы можем положить этому конец. Вы и я. Завтра вечером я собираюсь отдать свой доклад в газеты. В нем я буду рекомендовать пойти навстречу всем вашим желаниям. Всем, кроме одного.

Дэнни кивнул:

— Кроме членства в АФТ.

— Абсолютно верно.

— Значит, мы опять остаемся ни с чем. Одни обещания.

— Но это мои обещания, юноша. А за ними стоит вся мощь мэра, губернатора, Торговой палаты.

Нора захохотала, и Дэнни, бросив взгляд в ее сторону, увидел, что она кидается в Лютера картами, а тот с притворным испугом отмахивается. Дэнни улыбнулся. За последние несколько месяцев он понял, что Лютер выражает свою привязанность к Норе тем, что подкалывает ее, и она с радостью отвечает ему тем же.

Дэнни не сводил с них глаз.

— В нашей стране что ни день разрушают профсоюзы, мистер Сторроу. Нам указывают, с кем мы имеем право поддерживать связи, а с кем — нет. Когда мы им нужны, они говорят о семье. А когда они нужны нам, они говорят об экономической ситуации. Смотрите, вот моя жена, сэр. Вот мой друг. А вот я сам. Мы — отверженные, сэр, и поодиночке, наверное, захлебнулись бы. Но вместе мы — сила. Дождемся ли мы, чтобы денежные мешки наконец сумели это понять?

— Они этого никогда не поймут, — возразил Сторроу. — Ваша борьба стара как мир, и она никогда не завершится. Никто не выкинет белый флаг, не признает своего поражения. Вы всерьез полагаете, что Ленин чем-то отличается от Дж. П. Моргана? Что вы, окажись в ваших руках абсолютная власть, вели бы себя иначе? Вам известно, каково главное различие между богами и смертными?

— Нет, сэр.

— Боги не помышляют о том, чтобы сравняться со смертными.

Дэнни повернулся, встретился с ним глазами и ничего не ответил.

— Если вы не откажетесь от членства в АФТ, все ваши надежды развеются в прах.

Дэнни снова взглянул на Нору и Лютера.

— Вы обещаете, что если мне удастся убедить своих людей выйти из АФТ, городские власти дадут нам все, что причитается?

— Обещаю и я, и мэр, и губернатор.

— Мне сейчас важно именно ваше обещание. Я уговорю своих.

Сторроу пожал ему руку и долго не отпускал.

— Улыбнитесь, Коглин. Мы с вами спасаем этот город.

— Было бы неплохо.

Дэнни уговорил их. На другой день, в девять утра, в Фэй-холле. После голосования, окончившегося шатким счетом четыреста против трехсот семидесяти семи, Сид Полк спросил: