Veritas - Рита Мональди

Я подумал было рассказать аббату новости, которые принесла мне Клоридия, но удержался. Атто дал мне понять, что не совсем доверяет Симонису. Поэтому я решил молчать и вместо этого рассказал ему о бесплодной попытке допроса Гаэтано Орсини.

– Ты не мог бы попросить хозяина принести мне свежую газету? – обратился Атто к моему помощнику, когда я закончил свой отчет.

– Это не кофейня, господин аббат, здесь нет газет. Однако у меня совершенно случайно есть с собой «Виннерише Диариум», совсем свежий, – ответил Симонис: когда мы пришли в трактир, грек положил на стол только что купленную в «Красном Еже» газету. – Выпуск, освещающий события последних трех дней.

Интересно, что будет делать слепой аббат с газетой на немецком языке, подумал я, заказывая воды для сына.

– Хорошо. Полагаю, что это газета, где публикуются городские некрологи, – сказал Мелани.

– Пожалуй, да.

– Ты не мог бы прочесть их мне?

Грек вопросительно взглянул на меня. Я кивком головы дал ему понять, что просьбу нужно выполнить.

Симонис открыл газету.

– Список умерших в городе и за его пределами, – несколько неуклюже начал он. – 11 апреля умерла доченька…

– Нет, пожалуйста, только мужчин, взрослых.

– Где тут… ага, вот: Кристоф Ланг, 65 лет, и Маттиас Кох, 76 лет, оба в богадельне; Франц Цинтель, 32 года, пивовар в Шпиттельберге; Георг Шрауб, 48 лет, портной на Виндмюль; Адам Куглер, 40 лет, ефрейтор гвардии; Михаэль Вайсхоффер, 40 лет, каменщик из Лихтенталь.

– Похоже, эти венцы наедаются, словно свиньи, – с отвращением перебил его Атто. – Только двое, из приюта для бедных, умерли в приличном возрасте. Остальные все подохли в молодости, и я готов спорить, что они просто обожрались.

– Продолжать? – спросил Симонис.

Атто кивнул.

– 12-го того же месяца умерли Франц Йоганнес, 74 года, Каспар Вольфф, 40 лет и Иоганн Грасбергер, 58 лет, оба в больнице. 13 апреля…

Пока Симонис старательно прочитывал список умерших, я с огромным удивлением наблюдал за Атто, который сидел, вытянув шею, словно ищейка.

– …Карл Демент, студент, на проселочной дороге, 30 лет; Андре Требериц, 45 лет, солдат в отставке, на пастбище; Филипп Брикснер, 58 лет, продавец рыбы из третьего сословия…

– Вы ищете кого-то конкретного? – спросил я.

– Ш-ш-ш! Минуточку! – набросился он на меня.

– 14 апреля, – продолжал читать Симонис, – умерли Мельхиор Плашки, 54 года, в Леопольдштадт; Риттер Блази, 38 лет, портной, их Мюних-Пасти; Леопольд Леффлер, ефрейтор гвардии, в Кертнер-Пасти; Лоренц Кинаст, 36 лет, красильщик в Леопольдштадт…

– Так я и думал. Их здесь нет, – заметил Мелани, когда Симонис закончил читать.

– Кого? – спросил я.

– Разве не понимаешь? Ваших убитых друзей. И это не случайность, а сознательное решение – не заметить их: с давних пор студенты умирают толпами из-за своих попоек, и почти всегда о них пишут некрологи.

– Верно, – подтвердил Симонис, бросив очередной взгляд в газету, – здесь вот написано о смерти этого Карла Демента, который тоже был студентом.

– Труп Популеску убрали друзья вашего кучера, этого… как его зовут… Пеничека. Ну ладно. Но Коломан и остальные двое?

– Вы правы, проклятье, – кивнул я, в то время как челюсть у меня отвисла от удивления, а Симонис задумчиво наморщил лоб. Труп Коломана хозяин разливочного павильона передал прямо городской гвардии; Данило Данилович был заколот в ночь на 11 апреля: мертвого на бастионах солдаты проглядеть просто не могли. Христо Хаджи-Танев умер 13-го, то есть два дня назад, в Пратере: снег уже совсем растаял, и стражники наверняка нашли его.

– Но как же это возможно? – спросил я.

– Очень просто. Кто-то позаботился о том, чтобы их смерть не была зарегистрирована.

– Я не знаю, как это может быть: гвардия всегда зовет окружного врача, и…

– Вот именно, – грубо перебил он меня, давая тем самым понять, что не хочет говорить в присутствии моего подмастерья. – Мне нужно обратиться к логике, я кое-что подзабыл.

– Вы думаете, что… – продолжал нарочно настаивать я.

– Я думаю, ты меня понимаешь, – коротко отрезал он. – Ну что, ты меня проводишь или мне идти одному?

Покидая трактир, оставив малыша в обществе Симониса, чтобы они могли спокойно закончить завтрак, я заметил, что на плече у моего подмастерья опять тот же мешок, который я уже видел у него на днях.

Мы с Атто возвращались на Химмельпфортгассе. Он возобновил разговор:

– Кто бы ни устроил эту маленькую чистку, назовем это так: он очень могущественен. И тот, кто ее провел, не обязательно самый маленький винтик в механизме. Знаешь, что это означает?

Я покачал головой.

– Это значит, что за смертью этих мальчиков стоит что-то большое, что-то очень большое.

– Так почему же вы смеялись всякий раз, когда я пытался заговорить с вами на эту тему? – спросил я, с трудом сдерживая горечь.

– Я говорил тебе неоднократно за последние дни, но, очевидно, этого недостаточно: я по-прежнему не думаю, что они умерли из-за расследования, связанного с Золотым яблоком, но я никогда не говорил, что эти смерти не связаны между собой.

– Не нужно искажать факты, синьор Атто. Я очень хорошо помню: вы сказали мне, что Христо – османский подданный, и Драгомир тоже, и косвенно дали мне понять, что с этим связана их смерть.

– Признаю, я позволил себе допустить неточность. На самом деле болгары, с тех пор как их завоевала Блистательная Порта, бежали в высокие непроходимые горы, где практически не имели контакта с завоевателями. И Румыния не вся принадлежит Османской империи.

– Что? И вы вспомнили об этом только теперь? – взревел я.

– Ш-ш-ш! Говори тише, черт побери! – одернул меня Атто, невольно поворачивая голову вправо и влево, словно его слепые глаза могли обнаружить тайного шпиона. – Ты был нужен мне, чтобы заигрывать с Пальфи. Ты не должен был разгадывать причины смерти этих сорвиголов, это отвлекло бы тебя, – без обиняков заявил старый кастрат.

Придя в монастырь Химмельпфорте, Атто постучал набалдашником трости по двери своих покоев.

Доменико открыл и, ослабленный температурой и легочной болезнью, не прекращавшейся вот уже несколько дней, тут же вернулся в постель, чтобы продолжать кашлять там.

– Я должен попросить у тебя прощения, мальчик, – голос Атто внезапно стал мрачным. Он взял меня за руку. – Я думал, что эти убийства касаются только империи, тогда как я здесь затем, чтобы служить Франции. Если бы мое письмо достигло Иосифа I, я опередил бы всех остальных. А вместо этого… – Он остановился.

О да, подумал я, когда он впустил меня в свои комнаты, никогда аббат Мелани не представлял себе, что интересы Франции и Австрии могут совпасть. На фронте они казались враждующими сторонами. А вот теперь император и великий дофин лежат на жертвенном алтаре, в то время как неизвестная рука заносит кинжал над их сердцами… их сердцами?