Те же и Скунс-2 - Мария Семенова

Стаська рисовала картину.

Когда тебе неполных тринадцать, большое значение имеют чисто физические размеры создаваемого полотна. Возможно, в будущем она научится высказывать то, что захочет, средствами небольшого рисунка, но покамест её удовлетворить мог только огромный ватманский лист. Стаська прикнопливала его на чертёжную доску, сохранявшуюся у дяди Вали ещё со студенческих лет, а саму доску, водружённую на большую коробку, прислоняла к полкам с книгами. Получалось что-то вроде мольберта. Даже с подставкой для баночек с красками и водой.

Ни в какие кружки художественного творчества она никогда не ходила. Наверное, по той же причине, по которой ей тошно было рисовать вечный огонь и поздравления ветеранов, предписанные школьной учительницей. Стаське требовалось так или иначе «вылить» на бумагу то, что её в данный момент волновало, ну а чисто технические умения, по её мнению, при наличии Божьего дара должны были по ходу дела «наработаться» сами. Дядя Валя с нею не соглашался. Он говорил, что овладение приёмами живописи даёт инструменты, которые позволят думать чисто о художественном смысле картины, а не о том, как правильно нарисовать руку и ногу. Иными словами – прежде чем замахиваться на симфонии, научись гаммы играть. Наверное, дядя Валя был прав. Однако рисовать гипсовые головы и осенние букеты в кувшинах Стаську не заставила бы никакая сила на свете.

Когда-то, на ранних этапах, опекуны из самых лучших побуждений пытались руководить её творчеством. То бишь заглядывали через плечо и выносили оценки ещё не завершённым произведениям, давая по ходу дела рекомендации и советы. Однажды Стаська обнаружила на своём карандашном эскизе следы вмешательства, произведённого с помощью ластика и грифелька, и её терпение лопнуло. Лист был порван и выкинут в мусоропровод. После этого опекуны два дня с ней не разговаривали, так что Стаська в конце концов извинилась. Но вовсе не потому, что осознала свою ужасающую бестактность. Она её не осознала и до сих пор. Просто дядя Валя и тётя Нина были родные и хорошие люди, и она их очень любила…

Всё это случилось давно, но Стаська до сих пор ограждала свои незаконченные шедевры, завешивая их газеткой.

Когда в этот день Снегирёв прибыл к Жуковым, он сразу понял, что Стаська так и разрывается посвятить его в некоторую жгучую тайну. И действительно, она едва дождалась, пока он допьёт чай, предложенный ему на кухне Ниной Степановной, и немедленно повела Алексея к себе:

– Дядя Лёша, хотите, я что-то вам покажу?.. Она даже дверь прикрыла для вящей секретности. Потом набрала полную грудь воздуха и откинула газету. На коробке, подпиравшей чертёжную доску, лежали два старых, ещё Кириных видовых альбома про Африку, и Алексей их, конечно, заметил, но уберечь его от потрясения они не смогли. Он видел прежние Стаськины батальные полотна на африканскую тему и подсознательно ожидал чего-нибудь в том же духе. На самом деле его ожидал шок не меньше того, который он испытал прошлым летом, когда впервые вошёл в эту комнату и увидел воссозданную обстановку Кириной квартиры. То есть действие вправду разворачивалось всё на том же фоне опалённой солнцем саванны, почерпнутом художницей с «ангольских» разворотов альбома: жухлая трава, плоские макушки акаций, убегающие в испуге жирафы. Но на переднем плане…

На переднем плане, возле края заросшей дороги, лежал на боку грузовик с русской надписью «Геодезическая экспедиция» через борт. Грузовик смрадно чадил, из развороченного нутра понемногу выбивался огонь, а за колесом, припав на колено, прятался от пуль человек. Но не просто так прятался. Он держал в руке пистолет и яростно отстреливался от наседавших врагов, прикрывая кого-то, кто лежал рядом с ним лицом вниз и явно не мог ни сражаться, ни убегать. Человек с пистолетом и сам был уже ранен – в голову и плечо, так что кровь впитывалась в одежду, и патроны наверняка оставались самые последние, и фонтанчики пыли от чужих пуль подбирались всё ближе…

Ради этого человека была задумана вся большая картина, его фигуру Стаська вырисовала тщательно, в мельчайших подробностях. У него были густые пепельно-русые волосы, точно такие же, как у неё самой. Волосы рисовать трудно – отдельный клок бумаги с пятнами гуаши, валявшийся на полу, свидетельствовал, сколько она мучилась, подбирая точный оттенок. А лицо у обречённого воина было худое и резкое и… точь-в-точь похожее на то, которое смотрело с портрета на стене комнаты. Только на портрете Стаськин отец, ещё собиравшийся таковым стать, был счастлив и влюблённо улыбался подруге, а на картине его лицо было перекошено яростью и страданием… но всё равно оставалось гордым и красивым… очень красивым…

Снегирёв молча смотрел на себя самого, умиравшего в африканской саванне. Он знал со слов тёти Фиры, как представляла себе Кира гибель своего невенчанного мужа. Именно этот момент Стаська и изобразила, наконец-то решившись, наконец-то приготовившись к самому главному всеми прежними своими грандиозными полотнищами, ныне украшавшими – туда и дорога, не жалко! – школьные коридоры. Может, ради этого ей и понадобилось вообще взяться за кисти и карандаши.

Чтобы в дальнем углу, позади разбитого грузовика, нарисовать заклубившееся над дорогой облачко пыли. Это мчался сопровождаемый бэтээрами танк, а над ними, стремительно приближаясь, летел вертолёт. Это шла помощь…

Стаська всё смотрела то на картину, то на парализованного увиденным Снегирёва, и наконец очень тихо спросила его:

– Дядя Лёша, как вам кажется, только честно! Успеют они?..

Алексей собирался пробыть у Жуковых весь остаток дня и вместе со Стаськой сходить выгулять Рекса, но неожиданный звонок по сотовому вынудил его резко переменить планы. Сказав несколько раз «ага» и «угу» (так он всегда разговаривал по телефону при посторонних), Снегирёв извинился и поспешно отбыл на «Ниве». Пообещав, впрочем, скоро вернуться.

Свои обещания он выполнял всегда. Примерно через час жуковский аппарат захлебнулся трезвоном, и Стаська, схватившая трубку, услышала одну фразу:

– Выгляни-ка с кухни в окошко.

Голос у дяди Лёши был очень довольный. Двор дома, вытянутый вдоль проспекта, в самом деле хорошо просматривался из окон на кухне. Валерий Александрович, которому Снегирёв перед отъездом шепнул кое-что по секрету, прилип к стеклу вместе с воспитанницей. Нина Степановна сняла с огня суп и тоже подошла посмотреть.

Так, в полном составе, они и увидели невероятно чистый по нынешней погоде «Москвич», чинно и торжественно въезжавший во двор. Элегантный четыреста восьмой «Москвич» удивительно красивого и нежного серовато-голубого цвета под названием «Ладога». Он помедлил на въезде, моргнул дальним светом – и покатил, расплёскивая талые лужи, к жуковскому подъезду.