Вор во ржи - Лоуренс Блок

— Состояние — это сколько?

— За первое издание «Ничьего ребенка»? У меня появился один экземпляр вскоре после того, как я приобрел этот магазинчик. Он попал ко мне с партией других книг, и я возблагодарил судьбу, когда это обнаружил. Я оценил его в две сотни долларов, что было слишком мало уже тогда, и продал на той же неделе первому, кто на нее наткнулся. Он сделал очень выгодное приобретение.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Совершенно верно. Итак, сколько может стоить первое издание первой книги Гулливера Фэйрберна? Это зависит от сохранности, разумеется, от наличия или отсутствия суперобложки, от…

— Экземпляр в очень хорошем состоянии, — перебила она. — С нетронутой суперобложкой, тоже в идеальном состоянии.

— В последнем каталоге, который я видел, указано полторы тысячи долларов, и мне кажется, вполне справедливо — для очень хорошего экземпляра в очень хорошем супере.

— А если с надписью?

— С автографом, вы имеете в виду? Потому что надписи типа «Дорогому Тимми в день семнадцатилетия с любовью от тетушки Недры» ничего не прибавляют к ценности книги. Скорее наоборот.

— Я скажу тетушке Недре, чтобы она оставила при себе свои пожелания.

— Или писала их очень тонким карандашиком, — пожалел я тетушку Недру. — Автограф Гулливера Фэйрберна — большая редкость, это уже само по себе раритет в нашу эпоху массового подписывания книжек авторами. Но вы не увидите Фэйрберна, раздающего автографы в торговом центре или разъезжающего по стране с ручкой в руках. Собственно говоря, вы его вообще нигде не увидите, и я лично просто не узнаю его в лицо, даже если увижу. Он никогда не дает интервью и не разрешает себя фотографировать. Никто не знает, где он живет и как выглядит, к тому же несколько лет назад поползли слухи, что он умер и что последние книги написаны другим человеком. Скорее всего, В. С. Эндрюсом.

— Не Эллиотом Рузвельтом?

— Тоже не исключено. Однако кто-то провел компьютерный анализ — типа того, что организовал один журналист, чтобы доказать авторство Джо Клейна в отношении романа «Основные цвета», — и установил, что Фэйрберн сам пишет свои книги. Но он их не подписывает.

— Допустим, одну он подписал.

— Да, но как вы можете быть уверены, что это сделал именно он? Не так уж трудно нацарапать «Гулливер Фэйрберн» на форзаце, тем более что вряд ли кто видел его подлинную подпись.

— Допустим, подпись подлинная, — продолжала она. — И допустим, что речь идет о том, с чего я начала, — не о подписанной, а о надписанной книге.

— Допустим, что-нибудь типа «Тимми на день рождения»?

— Допустим, что-нибудь типа

«Крошке Элис —

Рожь лучше, чем Мильтон и пиво,

Докажет, что жизнь справедлива.

С любовью всегда — Гулли».

— «Гулли», — повторил я.

— Да.

— И смею догадаться, «крошка Элис» — это вы.

— Вы очень сообразительны.

— Мне все об этом говорят. Стало быть, вопрос ваш не гипотетический. У вас есть книга и есть основания быть уверенной, что автограф подлинный.

— Да.

— Повторите мне его еще раз, пожалуйста.

Она повторила, и я кивнул:

— Это парафраз Хаусмана, верно? «Бог судит человека справедливо — не Мильтон это доказал, а пиво». Один мой друг любил повторять эти строки по вечерам, открывая четвертую бутылку. К сожалению, он твердил их и дальше — от пятой бутылки до двенадцатой, а это постепенно надоедает. «Рожь лучше, чем Мильтон и пиво» — при чем здесь рожь, как вы думаете?

— Он пил только ржаное виски.

— Вам не кажется, что он мог выбрать какой-нибудь напиток получше? Учитывая, что «Ничей ребенок» издается уже… сколько лет?

Она ответила раньше, чем я успел заглянуть в выходные данные.

— Около сорока. Ему было лет двадцать пять, когда он написал книгу. А сейчас ему немного за шестьдесят.

— Если компьютерный анализ достоверен, он еще жив.

— Он жив.

— А вы… вы с ним знакомы?

— Была.

— И он надписал вам книгу. Что касается стоимости, могу только высказать предположение. Если бы ко мне в руки попал подобный экземпляр, я бы обратился к нескольким специалистам и послушал, что они скажут. Я бы установил подлинность почерка. А затем, наверное, отправил бы книгу в какую-нибудь галерею на аукцион, чтобы она сама определила себе цену, которую я даже угадать не берусь. Более двух тысяч наверняка, а возможно, и все пять. Зависит от того, кто захочет ее купить, и от его алчности.

— А если таких будет несколько — они еще и набьют цену.

— Совершенно верно. И не повредит, если вы вдруг какая-нибудь знаменитость. Элис Уолкер, к примеру. Или Элис Хоффман, или даже Элис Рузвельт Лонвуорт. Таким образом у книги появляется история, что имеет дополнительное значение для коллекционера.

— Понятно.

— С другой стороны, автограф интересен и сам по себе. При каких обстоятельствах он написал его? И в связи с этим — как вам удалось с ним встретиться? И… э-э…

— Что?

— Извините, может, я задам глупый вопрос, но вы уверены, что человек, надписавший вам книгу, тот, за кого себя выдавал? Дело в том, что не существует ни одной его фотографии, никто не знает, где он живет и как выглядит…

— Это был Гулли, — с уверенной улыбкой ответила она.

— Откуда такая уверенность?

— Видите ли, я же не в магазине на него наткнулась. Я жила с ним три года.

— Вы жили с ним?

— Три года. Как вы думаете, учитывая этот факт, можно сказать, что у моей книги есть история? Поскольку три года — это все-таки история…

— Когда это было?

— Давно, — вздохнула она. — Я приехала к нему двадцать три года назад, а…

— Но вы тогда были ребенком. Он что, удочерил вас?

— Мне было четырнадцать лет.

— Вам сейчас тридцать семь? Я бы не дал больше тридцати.

— И это очень любезно с вашей стороны. Мне тридцать семь. Когда я встретилась с Гулли Фэйрберном, мне было четырнадцать, а когда мы расстались — семнадцать.

— И вы были… э-э…

— Да.

— Кроме шуток, — сказал я, — как вы встретились?

— Он написал мне письмо.

— Вы написали ему, и он ответил? Потрясающе! На протяжении тридцати с лишним лет все впечатлительные семнадцатилетние американцы и американки читают «Ничьего ребенка». Половина из них пишут письма Фэйрберну и никогда не получают ответа. Он знаменит тем, что никогда не отвечает на письма.

— Я знаю.