Тень моей сестры - Дженюари Гилкрист

* * *

Когда я очнулась, солнце стояло почти в зените. Кое-как доковыляв до столовой, я увидела Викторию, дающую указания Энни:

– Моя сестра больна. Ты должна вызвать врача.

Не говоря ни слова, я заняла свое место за столом. Энни наблюдала за мной с отсутствующим видом. Время завтрака давно прошло, но то ли по просьбе Виктории, то ли или из-за лени Энни еда все еще стояла на столе.

– Родная, как ты себя чувствуешь? Выглядишь очень измученной.

Мой мертвый взгляд встретился с бодрым взглядом Виктории.

Приезд в Нью-Йорк оживил сестру, взявшую на себя заботу по обустройству дома. Целыми днями она отдавала распоряжения и повсюду ходила с записной книжкой и карандашом, составляя списки того, что требовалось сделать.

Я же была вялой и с трудом заставляла себя по утрам выбраться из постели и добрести до стоящего на каминной полке кувшина с водой, не в силах думать ни о чем, кроме возвращения в Англию, в родной Харевуд.

Я взглянула на накрытую кружевной салфеткой тарелку: ломти ветчины заветрелись, хлеб зачерствел, края тарелки вымазаны чем-то коричневым.

Съежившись от холода, я потерла руки.

– Зажги камин, Энни. Здесь ужасно зябко, – распорядилась я, и та, задержавшись на секунду, двинулась к камину.

Перед Викторией рядом с неизменной записной книжкой стояла чашка чая, а возле нее на скатерти лежала ручка с каплей чернил на острие пера. Отрешенно глядя на нее, я ждала момента, когда капля упадет на белоснежную поверхность скатерти.

– Стэнли приехал, – сказала я, когда Энни вышла из комнаты, скрипучим, как несмазанная телега, голосом.

– Ты его видела? – Бросив на меня холодный взгляд, Виктория отвернулась к двери.

Губы и горло у меня пересохли. Схватив со стола почти пустую чашку, я залпом выпила остаток ее содержимого и чуть не задохнулась от отвратительной сладости какой-то липкой жидкости, которая там оказалась. По запаху я определила, что это была вишневая наливка, которую частенько употребляли тетя Петуния и наша кузина Дебора. Чем больше она пила, тем краснее и глаже становилось ее лицо. «От одной ничего не будет, правда, девчонки?» – говорила тетя, смеясь, и с каждой очередной рюмкой ее смех становился все громче и заливистей.

Выхватив у меня из рук чашку, Виктория взяла со стола другую, налила в нее отвратительного на вид чая и добавила немного молока.

– Да, видела, – ответила я в конце концов.

Виктория промолчала. Я тоже не стала продолжать, и мы обе погрузились каждая в свои мысли.

* * *

Зима в Нью-Йорке была совсем не похожа на мистические туманы Харевуда. Здесь ветер злобно стучался в окна и превращал дождь в тысячи крошечных ледяных иголок. И сколько бы полотенец вы ни клали на подоконник, как бы ярко ни пылало пламя в камине, мороз все равно пробирался внутрь.

За одну ночь порой могло навалить целые горы снега, который, коснувшись грязной мостовой, из белого тут же превращался в мутную серую слякоть.

В доме было холодно, как в морге.

Температура поднималась выше нуля только в комнате, выходящей окнами на улицу. Стоя у окна и глядя на тусклое зимнее солнце, я на мгновение забывала о нашем однообразном, совершенно бессмысленном существовании. Ожидания перемен и приключений не оправдались. Бесконечные списки дел, составляемые Викторией, так и остались на страницах ее записной книжки. Она говорила, что требовать исполнения ее распоряжений должна была я, но я не знала, кого и как просить.

Видимо, мне следовало обращаться с этими вопросами к Стэнли, но момента для этого никак не представлялось.

Если не считать его редких визитов по ночам, о которых я не помнила ничего, кроме грубых рук и запаха немытого тела, мы с ним больше не виделись. О существовании моего супруга можно было судить лишь по оставленной на столе недопитой чашке кофе или запаху табачного дыма в коридоре. Казалось, что наше с Викторией существование его совершенно не интересовало. Зачем ему понадобилась жена, недоумевала я, если он предпочитает вести образ жизни холостяка? Правда, он признался отцу, что использовал мое приданое для приобретения Грейклифа, и он уж точно был не первым и не последним лордом, женившимся не по любви, а ради денег.

Интересно, а как относились к своим женам они? Обедали ли вместе, говорили ли о чем-нибудь? Скорее всего, нет. Правда, откуда мне было знать? Кто мог рассказать мне о том, что такое замужество? Миссис Джонс сухо проинформировала меня накануне свадьбы, что «твой муж, приходя к тебе ночью, будет вставлять в тебя что-то, а тебе следует лежать тихо и позволить ему делать все что захочется». В этом она была права, но мне кажется, ей следовало бы предупредить, какие меня ждут неприятные и болезненные ощущения и как долго мне придется скрести мочалкой кожу после каждой проведенной с супругом ночи.

С каждым днем я все больше нуждалась в успокоительном, чтобы вырваться из калейдоскопа кошмаров: Грэхем, Моррис, миссис Джонс, отец, Гера, Харевуд, тяжесть тела Стэнли, причиняющая мне боль. Я просыпалась покрытой, несмотря на царящий в комнате холод, липким потом. И если мне удавалось выбраться утром из кровати, я ходила по дому как сомнамбула, не замечая ничего вокруг. Мне стало казаться, что так будет продолжаться вечно… Но однажды все изменилось. Как-то раз за дверью раздались тяжелые шаги, и на пороге появился Стэнли, рядом с которым стоял приземистый, грузный мужчина. Сев, я наблюдала за тем, как Стэнли разглядывает меня с выражением отвращения на лице, словно я была лужей грязи, через которую ему предстоит перейти.

– Вижу, – произнес мужчина, и они, не спросив разрешения, вошли в комнату.

Подойдя к окну, Стэнли раздвинул шторы и распахнул его. Остановившись у кровати, мужчина сорвал с меня одеяло и, надавив рукой на плечо, заставил лечь.

– Когда у нее была последняя менструация? – осведомился он.

О чем это он спрашивает, недоумевала я, чувствуя у себя на животе его руку.

– С момента прибытия не было ни одной, доктор, – раздался от двери чей-то голос.

Миссис Вашингтон! О чем это она?

Мужчина брезгливо ткнул меня кулаком в живот, и от его грубого прикосновения меня захлестнул жгучий стыд.

Бросив взгляд на Стэнли, он покачал головой, и тот кивнул в ответ.

– А вот и успокоительное, доктор, – добавила миссис Вашингтон с подобострастием, которого я ни разу не слышала при ее обращении ко мне или Виктории.

– Лауданум, – прочел доктор, переводя взгляд с