Черная луна Мессалины - Мария Спасская

В этот раз Геката была особенно благосклонна, и император не повернул головы в сторону всаднических скамей. Но с опасными играми надо было кончать. Девчонку следовало унять, и чем скорее, тем лучше. Вернувшись домой, Лепида отпустила носилки и приказала дочери идти к себе. Сама же решительным шагом направилась через двор к лачугам рабов. Кажется, подросший иудей пришелся Валерии по вкусу? Ну что же, тем лучше! Значит, раба нужно задобрить, чтобы потом было легче использовать в собственных целях. Домашняя игрушка, мальчик для утех, Исаак будет жить в потайной комнате, где когда-то обитал любимый раб самой Лепиды.

Ее любимец, юный эллин Порфирий, жил в неге и роскоши до тех пор, пока от безысходности не перегрыз себе жилы. Скандал удалось замять, хотя за подобные шалости в то время замужней матроне грозила смертная казнь. Великий притворщик Тиберий, уединившись на Капри, собрал в своем дворце, заполненном хитроумными приспособлениями для сексуальных наслаждений, все самые красивые и самые уродливые тела империи, устраивая дичайшие оргии и увеселения. А лично для себя создал детский гарем, испытывая порочную страсть к нежным мальчикам и еще не оформившимся девочкам. При этом предшественник Калигулы не делал послаблений ни для кого и карал своих подданных, даже самых высокородных, за малейшее нарушение нравственности. Доносчики Тиберия шныряли по Риму и собирали слухи о том, что происходит за высокими заборами патрицианских особняков, в надежде выслужиться, ибо Тиберий, опасавшийся заговоров против его светлейшей особы, щедро оплачивал подобные услуги. Одного неосторожно оброненного слугами слова хватило бы, чтобы с Домиции Лепиды живьем содрали кожу.

Благодаря заступничеству Гекаты в тот раз все, к счастью, обошлось, но больше заводить любимцев в стенах семейного гнезда патрицианка не решалась. Но теперь, когда о правлении кровавого тирана напоминали лишь развалины каприйского дворца, патриции вздохнули свободно. Калигула требовал от своих приближенных соблюдения только внешних приличий, да и то лишь в тех случаях, когда придворные не принимали участия в императорских пирах. А то, что творилось в роскошных домах сенаторов, нынешнего цезаря не занимало.

Так пусть к иудею, как когда-то Лепида к своему возлюбленному рабу Порфирию, ночами приходит ее дочь. Вернувшемуся же из поездки супругу патрицианка скажет, что Исаак провинился, и попросит продать раба за строптивый нрав. И, сделав вид, что продала, поселит в тайной комнате. Но прежде чем лишить Исаака мошонки, оставив только фаллос, нужно понять, устроит ли он свою будущую повелительницу. А вдруг иудей не понравится Мессалине в постели, и получится, что они напрасно покалечат прекрасного производителя, от которого может получиться выносливое, сильное, а главное – красивое и потому дорогое потомство.

Благородная римлянка прошла через двор, миновала сад и остановилась перед некрашеной дверью лачуги, примыкающей к псарне. Потянув деревянную створку на себя, шагнула через порог и устремила пытливый взгляд на застывшего от неожиданности Исаака. Сидя на нетесаном чурбачке в обществе других рабов, приставленных к гончим, иудей ужинал ржаной лепешкой и сыром, запивая трапезу разбавленным вином.

– Пойдем, – кивнула ему матрона Лепида. – Покажешь новорожденных щенят.

Иудей нехотя поднялся из-за стола и направился следом за хозяйкой. Стоило покинуть лачугу, как Лепида увлекла раба в сторону рощи и тихим голосом заговорила:

– Ты помнишь, откуда ты родом, Исаак?

– Из Иерусалима, – растерянно откликнулся юноша, не понимая, к чему эти расспросы.

– Хочешь вернуться домой?

– О, госпожа. – В ранних сумерках глаза его заблестели, как антрацит. – Если бы это было возможно!

– Ты нравишься моей дочери, – продолжала Лепида. – Если ты сделаешь так, как я тебе велю, клянусь богами, я дарую тебе свободу. Тебе выпала великая честь, иудей. Этой ночью ты должен сделать Валерию женщиной.

– Но, госпожа, разве это правильно? – неуверенно протянул Исаак. – Так нехорошо!

– Раб, ты хочешь вернуться в Иерусалим? – жестко оборвала его хозяйка. И в ответ на утвердительное движение качнувшихся кудрей сердито закончила: – Тогда делай, что тебе велят! Когда все уснут, я приду за тобой. Будь готов. Помойся и приведи себя в порядок.

Она брезгливо сморщила нос и добавила:

– От тебя воняет.

Глядя на растворяющуюся в темноте фигуру хозяйки, Исаак откинул пятерней с крутого лба черную вьющуюся прядь и насмешливо хмыкнул. Мыться в медном тазу было утомительно и долго. Ну что же, раз вам нужен чистый раб, вы его получите. Не мешкая, Исаак устремился вдоль хозяйственных построек к бочке с питьевой водой. Не раздумывая, скинул одежду и, перекинув сильные ноги через скрепленный обручем бортик, погрузился в освежающую влагу.

После дневного зноя это было ни с чем не сравнимое удовольствие, и Исаак блаженствовал, вновь и вновь погружаясь с головой под воду. Выныривая и отфыркиваясь, он прислушивался к вечернему шуму во дворе, в глубине души ожидая, что кто-нибудь из рабов придет с кувшином за водой и застанет его плещущимся в питьевой бочке. Его, несомненно, ждала бы жестокая порка, но зато суровое наказание за тяжкую провинность позволило бы избежать того, о чем говорила хозяйка.

Так никого и не дождавшись, Исаак выбрался из бочки и, натянув холщовую тунику, вернулся в барак. Под недоуменными взглядами других невольников юноша переоделся в свежую одежду и растянулся на соломенном тюфяке в ожидании ночи. Его товарищи по несчастью укладывались спать, когда распахнулась дверь и на пороге появился высокий худой надсмотрщик – вольноотпущенник Дарий, кривой на один глаз. Окинув хмурым взглядом притихших рабов, он жестом указал, чтобы поднимались с соломы и следовали за ним.

– А ты останься, – махнул он Исааку, рванувшемуся вслед за рабами. – Хозяйка велела всех, кроме тебя, отправить на плантацию крокусов в Капуе.

Уставшие люди возбужденно зашумели – работа на цветочных полях считалась наказанием.

– Ничего не знаю, – пресекая недовольство, оборвал их Дарий, угрожающе щелкая хлыстом. – Это приказ госпожи! И пошевеливайтесь, ленивые свиньи!

Рабы покорно облачились в скинутые на ночь хламиды и, следуя один за другим, покинули барак. Последним вышел Дарий, из экономии погасив жаровню. Оставшись в одиночестве, Исаак присел на край лежанки, задумчиво глядя в черноту ночи, просматривающуюся сквозь узкую прорезь окна. Черное небо казалось упавшим на землю и растерявшим все свои звезды. И, погруженный в темноту, юноша внезапно перестал быть рабом.

Он больше не боялся и не сжимался в комок, каждую секунду ожидая обжигающего спину удара хлыста. В голове Исаака всплывали картинки далекого детства. Большой родительский дом в Иерусалиме, просторный двор и сад. И в саду, в беседке под раскидистой смоковницей, старик-отец в кипе посвященного учит маленького Исаака древней иудейской мудрости.