Вечный двигатель смерти - Марина Серова

Ноги гудели. Начинала болеть голова. Уже зайдя в квартиру, я вдруг вспомнила, что в холодильнике остался только Ленкин картофельный суп – единственное полноценное блюдо. Остальное находилось в виде остатков, упакованных в контейнеры или обернутых в фольгу. Глядя на некоторые продукты, я даже вспомнить не смогла, когда в последний раз обращала на них внимание. Внешне они выглядели довольно пристойно, но внутри вполне могла зародиться жизнь.

Нужно было идти в магазин.

Вот интересно, можно ли отнести двадцать один час пополудни к позднему вечеру? По идее да. Но я бы так не сказала.

Людей на сумеречных улицах Тарасова было больше, чем днем. Всевозможные торговые точки прямо-таки кишели посетителями. Уличные кафе были забиты под завязку. Из каждого освещенного угла звучали либо смех, либо музыка. Гуляли все, от мала до велика.

Все дело было в необычайной жаре. Вечером, когда она спадала, появлялся шанс вспомнить, что такое легкий прохладный ветерок, а то уже и забывать стали, что это такое.

Разумеется, в супермаркете тоже было людно. Мне повезло урвать последнюю тележку, не из тех, которые большие и неудобные, а ту, что поменьше. Это позволило мне удачно лавировать в толпе, не рискуя сбить кого-то с ног.

Закупилась я быстро. В очереди тоже долго стоять не пришлось, потому что попалась очень бойкая кассирша. И очень вежливая. Каждому покупателю желала всего доброго, не забывая, однако, спросить о наличии дисконтной карты.

Уже дома, раскладывая по полочкам покупки, я вспомнила, что так и не позвонила Кирьянову. Теперь-то было уже поздно. Не хотелось выдергивать его из уютной семейной обстановки. Но сам он, кстати, тоже не пытался связаться со мной. А поговорить нам все же следовало.

Разумеется, Киря решил появиться именно тогда, когда я решила принять душ. Пришлось отложить водные процедуры.

– Какие у тебя дела? – спросил он.

Я передала ему наш разговор с домоуправом Егором Гореловым.

Ничего не утаила, выложила все, как на духу.

Услышав о том, что Горелов питал чувства к погибшей Елене Соломко, Кирьянов выдвинул следующее предположение:

– А ты не думаешь, что он мог посодействовать Елене?

– В смысле, помочь ей выброситься из окна?

– Ревность, все такое, – предположил Киря. – Вот ты с ним разговаривала на эту тему. Как думаешь, он способен?

Я прокрутила в голове то, что касалось Горелова, и то, что коснулось меня.

Маловероятно, что он столкнул Елену с подоконника. Он ее любил, и давно. Ее бывшего мужа презирал, это да. Дал понять, что при личной встрече с ним с трудом бы удержал себя в руках. Для Елены был готов на все, но не получил от нее заветного «да». В ее квартире вел себя очень церемонно, не хозяйничал. Про Вику отзывался с теплотой. Ревность, вероятно, присутствовала, но я не почувствовала в нем желания добиваться Елены самым решительным способом.

– Я не думаю, что он как-то причастен к ее гибели, – сказала я. – В конце концов, он мог бы проколоться у нее дома, но этого не произошло.

– Ну, я не знаю, – протянул Кирьянов, – ты ведь сказала, что он когда-то воевал, а перестройка сломала ему жизнь. Такие вот вояки частенько и оказываются теми, на кого, как ты говоришь, нельзя подумать.