Человек без собаки - Хокан Нессер

— Женщины — вечная загадка, — улыбнулся Якоб Вильниус.

— А Роберт еще не приехал? — поинтересовалась Кристина.

— Нет. — Розмари посмотрела на часы. — Он вчера звонил. Сказал, к семи будет.

— Уже четверть восьмого.

— Знаю, знаю… — На лице у Розмари появилась озабоченность. — Мне надо похлопотать на кухне.

— Тебе помочь? — как всегда, спросила Эбба.

— Справлюсь. — Розмари услышала эхо собственной реплики, и ей показалось, что в ней прозвучало раздражение, хотя она вовсе не имела такого намерения. Неужели я не в состоянии скрыть, насколько мучительны для меня все эти ритуалы? — Знаешь, через четверть часа пусть мальчики спускаются вниз, — сказала она примирительно. — Мы же не можем голодать весь вечер и ждать Роберта.

— Я и не собиралась, — сказала Эбба.

— Итак… итак, вы собрались в Испанию, если я правильно понимаю? — спросил Якоб Вильниус.

— В Андалузию, — уточнил Карл-Эрик и доверительно наклонился к собеседнику. — Не знаю, известно ли тебе, какую богатую историю имеют эти места. Гранада, Кордова, Севилья… Незабываемо! Арабское наследие, еврейское наследие… я даже подумываю, не начать ли мне в свободное время копаться в истории… попробовать инвентаризировать все это богатство…

Его монолог прервал звонок в дверь.

Приехал Дрочила Роберт. Семья была в сборе.

Братья лежали на своих кроватях в двенадцатиметровой квадратной комнате. Темно-зеленые обои с вертикальными, тоже зелеными, но чуть посветлее, полосками. Комод с тремя ящиками, на тумбочках — одинаковые настольные лампы на деревянных ножках с выжженной затейливой надписью «Смёген». На двери встроенного шкафа — большой календарь 1988 года, посвященный местной футбольной команде «Рейнер». Зеленые футболки, зеленые трусы.

Кристофер уставился в белый потолок. Он думал о Линде Гранберг. Хенрик тыкал в клавиатуру мобильника — сочинял эсэмэску. В темноте за окном шел тихий, мелкий дождь, его шуршание напоминало сигналы из дальнего космоса.

— Кому пишешь? — спросил Кристофер.

— Приятелю.

— Понятно.

Кристофер закрыл глаза. Линда упрямо не выходила из головы, и это не давало ему покоя. Хорошо бы и в самом деле перепрыгнуть через несколько дней.

Собственно, через два. Осталось перепрыгнуть через два дня. Если бы сейчас был вечер среды, а не понедельника, он бы уже был в Сундсвале. Лежал бы на своей постели, а не на этой видавшей виды койке. И Линда была бы поближе… куда как поближе, всего-то несколько сот метров до их дома на Стокрусвеген. Можно позвонить и назначить встречу. А почему бы и нет? Сказать, что приготовил ей рождественский подарок.

Черт подери, почему он раньше об этом не подумал? Позвонить Линде, попросить подойти к киоску Биргера, подарить ей что-нибудь такое, что ее потрясет, съесть по гамбургеру, прогуляться, выкурить сигарету. Поговорить о том о сем, а потом целоваться… так и сделаю, не будь я Кристофер Грундт. No doubt.[23]

Мысленно обругал себя за глупость — как он мог потерять мобильник? Интересно, подарят ли ему новый на Рождество? Можно попробовать попросить телефон у Хенрика и послать Линде эсэмэску.

— Могу я одолжить твой телефон?

— Что?

— Могу я одолжить твой мобильник?

— Ты же знаешь, что нет.

— Почему?

— И это ты знаешь.

— Спасибо. Зачем человеку враги, если у него есть старший брат?

Ответа не последовало.

— Я сказал: если у человека есть брат, зачем ему враги?

— Я слышал. Но ты сказал наоборот.

— Как это?

— Ты сказал: зачем человеку брат, если у него есть враги?

— Я так не говорил.

— Сказал.

— Нет.

Молчание.

— Нет!

Молчание.

— Нет!!!

— Кристофер, ты иногда доводишь меня до бешенства. Ты не мог бы заткнуться и дать мне дописать?

— А кому ты пишешь?

Молчание.

— Кому ты пишешь? Девушке? Как ее там… Йенни?

— Представь себе — да. Почему бы и тебе не завести девушку, Кристофер? По крайней мере, было бы чем заняться.

— Спасибо за совет. Подумаю. А она ничего?

— Кто?

— Йенни. Как она — ничего?

— Никакого желания обсуждать этот вопрос.

— Спасибо, обрадовал. Единственный брат поступил в университет и зазнался так, что даже и говорить не хочет.

— Кончай, Кристофер. Дай мне наконец дописать. Помолчи хоть секунду, сделай милость!

— А ты что, не можешь писать и разговаривать одновременно? Я могу.

— Это потому, что ты еще ничего умного не писал.

— Еще раз спасибо. С такими врагами не нужен никакой брат.

— Вот, опять!

— Что опять?

— Ты перевернул фразу.

— Ничего я не переворачивал.

Молчание.

— Не переворачивал!

Молчание.

Ничего безобразнее этих обоев в жизни не видел, подумал Кристофер Грундт. Да и вся комната не лучше. Даже я, наверное, смотрюсь красавцем на фоне этих стен.

Может, разбежаться и влепиться башкой в одну из них? Два дня без сознания — и я в Сундсвале.

Карл-Эрик Германссон никогда не злоупотреблял спиртными напитками, но поскольку он угощал всех выпендрежным виски Якоба Вильниуса, не мог не предложить стаканчик и Роберту, когда тот появился в двадцать минут восьмого. Не хотелось бы, но надо держать фасон. Он начал говорить о дожде — дождь и в самом деле начался, ледяной дождь, каждую минуту готовый перейти в снег, всю осень шли дожди… говорил, говорил, но когда обменялся рукопожатием с единственным сыном, почувствовал нечто вроде зубной боли. Всех можно обмануть, подумал он. Себя не обманешь.

Пришлось налить и остальным — к этому времени гости успели опустошить свои стаканы. И никто не отказался. Исключение составили Розмари (она в десятый раз повторила, что никогда не понимала вкуса в королевском напитке) и Кельвин — теперь он улегся под столом и внимательно изучал рисунок на ковре.

И вполне возможно, что именно вступительная доза божественного односолодового виски сделала этот вечер таким, каким он стал.

А может, и не в этом дело. Может, все дело было в туманном психологическом подтексте, в комбинации осознанных и неосознанных факторов, которые никто из присутствующих не мог ни понять, ни тем более проанализировать.