Первый день смерти - Карина Тихонова

– Я этого не делала.

– А кто? – спросила до того молчавшая Маринка.

– Не знаю.

– Может, ты ходишь во сне? – нерешительно предположила Дуня. – Ну, не соображаешь, что делаешь?

Я грохнула кулаком по столу и крикнула:

– Это не я! Не я!!! Вы русский язык понимаете?!

– Тихо, тихо! – Севка приподнял ладонь, призывая к спокойствию: – Мы тебе верим. Подумай, кто мог это сделать?

– И думать нечего, – ответила я. Сдержать слезы не удалось, и я сердито шмыгнула носом. – Она сама и сделала. Мамашка.

- Сомнительно, – сказал Севка.

– Я это видела своими глазами! – отрезала я.

– Что-о-о?!

Я резко обернулась. На пороге стояла Анна Никитична.

– Я это видела! – повторила я отчетливо.

– Ты видела, как Ира расписывала свою стену? Никогда не поверю!

– Давайте выслушаем Улю, – суховато попросила Маринка. – У нее не меньше прав на доверие, чем у вашей любимой Иры!

Анна Никитична слегка растерялась.

– Вовсе она не моя любимая...

– Сядьте! – резко приказала Маринка.

Огорошенная домоправительница молча опустилась на стул.

– Рассказывай, – велела подруга.

Я посмотрела в ее решительные глаза, благодарно улыбнулась и рассказала все, что видела прошедшей ночью. Лица друзей вытянулись от удивления, Анна Никитична недоверчиво поджала губы.

– Ты узнала Иру? – спросила она, когда я замолчала.

Я нехотя покачала головой. Меня распирало желание ответить утвердительно, но я решила строго придерживаться фактов.

– Тогда с чего ты взяла...

– Я стояла под дверью и слушала, – перебила я. – Человек поднялся по лестнице, прошел по коридору и вошел в родительскую спальню.

– Лица ты не видела? – настаивала Анна Никитична.

– Нет. А кто кроме нее мог войти в эту комнату? – спросила я воинственно. – Любовник? И где же он сейчас? Прячется в шкафу?

Домоправительница уставилась в пол.

– Ты уверена, что тебе это... не приснилось?

– То есть не придумала ли я все это? – Я злобно засмеялась. – Нет, не придумала!

– Я тебе верю, – торопливо сказала Маринка.

– И я, – Севка даже привстал от волнения.

– И мы! – одновременно сказали Дунька с Ванькой.

Анна Никитична молчала. Молчание было многозначительным и изнуряющим, как лето в Сахаре.

– Зачем Ирине это потребовалось? – открыла она наконец рот.

– Чтобы меня подставить! Она прекрасно спланировала это дельце: несчастная беременная женщина, которую третирует мерзкая падчерица! Она выжила меня из дома! Что дальше? Меня лишат наследства в пользу нового члена семейства?!

Анна Никитична вздохнула.

– Ира приползла ко мне в шесть утра, белая, как бумага. Говорить не могла. Я измерила ей давление и вызвала «скорую». Сказали, сердечный приступ. Ни одна женщина не станет рисковать своим ребенком ради того, чтобы кого-то подставить, – твердо завершила Анна Никитична. – Я это точно знаю. Ира не такая...

Я стиснула кулаки.

– Значит, вы мне не верите?

– Нет, – отрезала домоправительница. Грузно поднялась с кресла и добавила, ни на кого не глядя: – Поеду в больницу, узнаю, как у нее дела.

Не прощаясь, она вышла из гостиной. Мы остались одни в опустевшем доме.

За кадром

Гомер строчил, боясь упустить вдохновение. События развивались точно по намеченному сценарию, просто и красиво. Его немного смутило появление «скорой помощи», но он быстро взял себя в руки. Подумаешь, беременная дамочка легла на сохранение! Велика важность! Справится как-нибудь. Главное, что детишки попали под подозрение и остаться в доме не смогут при всей их врожденной наглости!

Открылась дверь, в салон нырнул Адонис, окутанный морозным облаком. Плюхнулся на сиденье и весело выпалил:

– Ну и кашу ты заварил! В доме пыль столбом! Хозяйку увезли в больницу, детишек по очереди скальпируют...

– Ничего с ними ни сделается, – перебил Гомер. – Ты лучше скажи, они собираются уезжать?

Адонис пожал плечами.

– Со мной никто не советовался.

Хотел добавить что-то еще, но тут один из парней в наушниках показал Гомеру большой палец.

Гомер с облегчением вздохнул. Жест означал, что нужное слово сказано. Противник покидает укрытие.

– Одиссей доволен, – сказал Адонис. – Он спрашивает, кого ты наметил в первую очередь?

Гомер немного поколебался;

– Стаковскую.

Губы Адониса растянулись в плотоядной ухмылке, но Гомер тут же предупредил:

– Не пускай слюни! Девушку уберет другой человек!

– Почему? – растерялся тупоголовый красавчик.

– По кочану! Потому, что девица тебя практически расколола! Я предупреждал: не смей распускать хвост! Не смей с ней общаться!

– Она же сама на шею вешается, – обиженно забубнил Адонис.

– Да не вешается она тебе на шею, придурок! Она подмечает нестыковки, которые прут на каждом шагу! Какого черта ты демонстрировал загар посреди зимы? А про солярий что болтал? Ты часто видел водителей, посещающих солярий? Вот и нужно было отвечать, что это не загар, а природный цвет кожи! А-а-а... – Гомер безнадежно махнул рукой. Какого черта он мечет бисер перед свиньей?

Адонис хрустнул пальцами. Чертов Гомер со своими вечными придирками! Чертова девица с неожиданно крутыми извилинами в хорошенькой головке! Он считал, что девчонка на него попросту запала, а она, значит, нестыковки проясняла... Кукла ряженая!

Поначалу дочка дипломата ему приглянулась. Адонис даже пожалел, что условия контракта исключают близкое знакомство. Убить девку можно, а трахнуть – ни боже мой. Забавно, да? После трех лет принудительного секса с пятидесятилетней бабушкой Адонис изрядно растерял мужские таланты. Оживить его могла бойкая свеженькая девица вроде мамзель Стаковской. С одной стороны, он ее хотел, с другой – ненавидел. Именно такая после смерти пятидесятилетней пассии в пять минут выперла Адониса из дома. Внучка. Законная наследница. Родная кровь. Сука... Адонис судорожно сжал кулаки и даже не спросил, а попросил:

– Может, я сам ее уберу?

Гомер перестал строчить по бумаге, поднял голову:

– В честь чего такое рвение? Я думал, девица тебе нравится!

– Да я их всех ненавижу! – ответил Адонис так спокойно и так уверенно, что у Гомера даже мурашки по спине пробежали.

Гомер с трудом сдержал ухмылку. Адонис почувствовал насмешку и нахмурился.

– В чем дело?

Гомер покачал головой. Если говорить честно, то за последние два дня избалованные раскормленные детишки перестали вызывать у него острую ненависть. Гомер с удивлением обнаружил, что у детишек имеются мозги, и