По понятиям Лютого - Данил Корецкий

Копейка посмотрел на Бурового, на Мотю с кровавой бородой, на Зимаря. Сказал уверенно:

– Тебя, Матрос, какой вопрос!

Вышло в рифму. Братва рассмеялась.

– Следующий, кто там! Жучок!

– Я за Матроса!

– А ты, Редактор, записывай! Никого не пропускай! – командовал Матрос. – Следующий! Техасец!

Техасец из Александровки, александровским хоть черта в ступе подавай, только чтобы он был не из Нахичевани.

– Матрос!

Редактор что-то размашисто черкал в своем блокноте, братва по очереди, слева направо, высказывалась за кандидатов. Матрос, Матрос, Матрос… Зимарь за Космонавта. Богатяновские и «западные» – за Бурового, Мерло с разбитым хавальником вообще свалил со схода. «Рыночные» – естественно, за Матроса. И дальше пошло-поехало, как эхо: Матрос, Матрос… Матрос в два прихлопа угомонил разошедшуюся братву, во как! Опытный, духовитый вор, косяков за ним не водится… Это ж ясно, кого выбирать. Матрос, какой вопрос!

– Спиридоныч, ты за кого?

Старый Спиридон даже брови приглаживать не стал, каркнул с ходу:

– Дак за кого ж еще? За него!

– Это за кого?

Трясущийся палец как стрелка компаса, туда-сюда. А Матрос сейчас в такой силе, что того гляди гвозди будут из стола вылетать, липнуть к нему. Про Студента Спиридон давно забыл, палец сам отворачивается, тянется, тянется в сторону, где «рыночные» сидят.

– За него, за этого… За Матроса, стало быть…

И тут Студент не выдержал. Шум-гам, Матрос-не вопрос, суки, про него никто даже слова не сказал. А ведь это только благодаря ему собрался этот сход, ведь это он место освободил, траванул. И что, выходит, зря? Для Матроса постарался?!

Он схватил старика за плечо, встряхнул, развернул к себе.

– Ты уже за меня голос свой отдал, старый хрен!

Лицо Спиридона вмиг скомкалось, усохло, испуганные глаза уставились Студенту в переносицу.

– А?.. Ты ж не серчай только… Я ж за Мерина как бы вообще…

– Оставь деда, Студент, – послышался голос Матроса. – Он, когда был в силе, таких, как ты, пучками об колено ломал.

Он стоял, поставив на скамью ногу в грязном башмаке, опершись рукой на колено, и буравил Студента колючим взглядом. Редактор, Калым, Белый, Лесопилка, и даже Зимарь с Космонавтом, и все остальные, казалось, столпились стеной рядом с Матросом, они все – там, по ту сторону, а Студент – по эту. Почему так? Он отпустил Спиридона и тоже встал, сам не зная зачем. От злости шумело в ушах и во рту пересохло, но он смотрел на Матроса и понимал, что ничего ему не сделает, потому что перед ним новый Смотрящий, потому что боится его и… Просто Матрос еще злее, чем он. И сильнее.

– Теперь твой черед, Студент, – услышал он, как сквозь вату. – У нас честный сход, всем дают слово, даже учащейся молодежи.

Послышались смешки, а кто-то нарочно громко загоготал, как гусь.

– Называй, кого выбирать в Смотрящие. А Редактор, так и быть, запишет.

– Только не тебя, косорылого, – выговорил сквозь зубы Студент.

Наступила тишина.

– Во как, – негромко сказал Матрос. – А что ж ты меня так невзлюбил, братское сердце? С чего вдруг погонялами погаными бросаешься?

– А я тебе и раньше хвосты не заносил.

Шея у Матроса побагровела, жилы натянулись. Но голос оставался спокойным:

– Может, тебя из-за тех семи тысяч жаба съела? Ты скажи, облегчи душу. Ну? Должок отдавать не хотелось? Рубли в темя стучат?

И тут Студент почувствовал тепло на озябшем пальце, украшенном перстнем со львиной мордой. Ободряющее тепло, будто стал за ним настоящий лев и с презрительным оскалом смотрит на противников. С такой поддержкой ничего не страшно! На него накатила волна уверенного, бесшабашного куража.

– Да мне начхать, Матрос, на твои рублики! – выкрикнул он. – А насчет погоняла еще больше скажу: сука ты и гнида!

В комнате образовался глухой вакуум, будто кто-то втягивал в себя воздух долгим-предолгим разъяренным вдохом.

– Потому что Мерин не сам помер! Ты его потравил, гад!

Матрос убрал ногу со скамьи, жестко поставил на пол: тук! Редактор грыз ноготь на большом пальце, улыбался Студенту тонкой, как бритва, улыбкой. Лица у всех вытянулись, глаза выкатились – ого, сейчас что-то будет! Тихие шаги сзади. Кто-то подошел, отрезая ему путь к двери. Студент понял, что молчать нельзя, он должен говорить дальше, «тереть базар» до победного конца! Потому что у блатных часто правым оказывается не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет запудрить мозги серой массе.

– А что, скажешь нет? Кто с Мерином рядом сидел? Кому это было выгодно? Кто сейчас общину под себя подгребает?

– Матрос! О чем вопрос! – пробасил громкий, как колокол, голос.

Братва завертела головами, те, кто у стен стояли, подошли ближе. И все от изумления рты раскрыли: сходка добавилась еще одним участником.

За столом, сцепив синие, в татуировках, пальцы, сидел Лютый. Лицо, прямо скажем, зверское: как будто он лет двадцать оттянул по северным лагерям, замерзал, в шизняках пропадал, в побеги ходил, зоны на бунт поднимал, а уж душ загубил немеряно… Пальто расстегнуто, под ним ничего не надето, на мощной груди, под густым звериным волосом, черти забавлялись с голыми красотками, волки рвали человеческие тела, гуляли черные коты в черных цилиндрах, и посередине всего этого зияла оскаленная львиная морда.

Братва издала протяжный вздох, как будто сорок человек слились воедино. Все были ошарашены неизвестно откуда взявшимся незнакомцем. Кроме одного.

– А это что за фуфел размалеванный? – процедил Матрос. – Кто такой? Откуда взялся?

– Забыл? – Лютый поднял на него глаза. – Пятьдесят первый, шизо[8]на череповецкой зоне? Десять суток на каменном хлебушке?

С лицом Матроса что-то сделалось. Оно треснуло, как старая известка, и трещина прошла от уха до уха и ото лба до подбородка.

– Лютый? Это… ты? – пробормотал он через оскал крепких кривоватых зубов, почти не шевеля губами.

– Припомнил… Я думал, не захочешь! – усмехнулся Лютый. – Разговоры наши помнишь? Тогда ты таким фофаном не был… Минус пять, сырой холодный камень вокруг, клифтец тюремный не спасает, и спать, и жрать хочется, а ни того ни другого нельзя… И потек ты, поплыл, и плакал, и стонал, и на судьбу злую жалился, и за жизнь свою рассказывал… И столько я о тебе узнал, что мама не горюй!

Лютый отвернулся от него, зыркнул по сторонам.

– Ну что, бродяги, кто еще меня не вспомнил?

Показал мизинцем на Бурового.

– Помнишь?

Тот кивнул замедленно, как во сне, будто только-только начал вспоминать.