Правитель империи - Олесь Бенюх

Молодой голос: Известно, что — камни в него швыряли.

Брат печально улыбнулся, и тут я только разглядел, что лицо его покрыто ссадинами и кровоподтеками. Он провел по щекам ладонями и, поморщившись от боли, прошептал: „Они не ведают, что творят. Они раскаются“. „А не будет поздно?“ спросил и я шепотом. „Раскаяние никогда не поздно“, — ответил он убежденно.

Наш ужин был столь же скорый, сколь и нехитрый — козье молоко, хлебные лепешки, черный виноград. тут скрипнула наружная дверь. Я выглянул во двор — там никого не было. „Не обращай внимания, — сказал брат. — за мной давно уже по пятам ходит тайная стража“. „Я боюсь за тебя, Иисус!“ воскликнул я. Он улыбнулся своей кроткой улыбкой и, положив руку мне на плечо, сказал: „Разве можно бояться говорить правду? А ведь я только это и делаю, ничего больше“. „Весь наш народ молчит“, — сказал я. „Он спит, убежденно заметил брат. — Он спит. Но он проснется. И время пробуждения близко“. Я с сомнением покачал головой. наступила тишина, которая длилась, мне помнится, очень долго. Брат дремал или спал, сидя за столом, положив голову на руки. Я думал о превратностях жизни, о будничных, маленьких своих заботах. Как и брат, я был холостяком. Но, если для него кровом было все небо, мне нужно было думать о том, чтобы мой кров не рухнул бы однажды мне на голову. Мне нужно было думать о том, чтобы было чем развести огонь в очаге — пусть хотя бы испечь пресную лепешку, и чем наполнить мой кувшин к обеду и ужину. Вдруг брат открыл глаза, и я понял, что он не спал.

— Я пришел к тебе с просьбой, — негромко сказал он. — В судьбе людей зависит многое от того, согласишься ты или нет.

— Говори, брат. для тебя я решусь на все, — с готовностью ответил я.

— Я прошу не для себя, а для людей, — он сделал ударение на последнем слове.

Я ждал. Я чувствовал необычность его обращения, но не понимал еще всю огромность его для меня самого.

— Долг, — начал он с запинкой, — зовет меня сегодня же уйти в Бетлехем и оттуда — в далекие земли. Но нельзя лишить жителей Иерусалима Глашатая истины. Я хочу, чтобы на улицы со словом правды вышел ты, Геминар. Мы так похожи, что никто и не заметит замены.

— Но я же не умею, не знаю! Что я должен делать? — почти в ужасе вскричал я.

— Говори только правду — вот и все, — Иисус поднялся на ноги. — Не надо ничего ни уметь, ни знать. Правда сильнее всего.

— Каким же богам люди должны поклоняться и верить? спросил я.

— Бог один, — сказал он. И он суть правда.

„Правда, — подумал я, — это доброта, и доверчивость, и доблесть“.

— Доброта, доверчивость, доблесть, — повторил мои мысли вслух Иисус. Со слезами на глазах я бросился к нему на грудь: „Я готов умереть за тебя, брат!“

Но едва успел смолкнуть мой голос, как раздался сильный стук в наружную дверь. Послышались резкие мужские голоса: „Открывай — именем Синедриона!“. „Беги!“ — шепнул я Иисусу, подводя его к тайному выходу на другую улицу. Какую-то секунду он колебался, наконец решился, поцеловал меня в лоб и исчез в темноте. Почти тотчас же рухнула дверь под напором нескольких дюжих легионеров. „Держите его, это — он!“ — вскричал низенький лысый мужчина, вбегая во двор. „Га-верд, — тотчас узнал я его. — Старший член Синедриона, злобный и мстительный ростовщик“. Легионеры вытолкали меня тупыми концами копий на улицу. тут Га-верд стал вполголоса говорить с человеком, лицо которого было похоже на любое другое лицо, но с провалившимся носом. „Соглядатай из Тайной Стражи“, — понял я.

— Ты уверен, что это бродячий проповедник Иисус? — допытывался Га-верд.

— Пусть мне отрежут язык и выколют глаза, если это не он, — горячился соглядатай. Так мы довольно долго топтались у моего дома, пока Га-верд не сказал: „Ведите его прямо в Синедрион“.

Идти было недолго, но на полпути нас настигла буря. Сначала песок заскрипел на зубах. Потом он стал застилать глаза, забиваться в уши. Завыл, застенал ветер. темнота стала вовсе непроглядной. Мы остановились, прижавшись к высокой глиняной стене. Я молился, чтобы брат благополучно выбрался из города, миновав стражу и дозоры. прошло где-то около часа, прежде чем мы сумели продолжить наш путь. У меня затекли связанные на спине руки, и я попросил легионеров ослабить веревку. В ответ они ударили меня несколько раз копьями. При этом они ругались так, словно состязались в словесной хуле.

Синедрион собрался, как обычно, в храме. Римляне передали меня храмовой страже и заспешили в свои казармы. В главном зале дергалось пламя семи светильников. Во второй его половине, прямо в центре против входа, сидел первосвященник. По правую и левую руку от него расположились старшие и младшие члены Синедриона.

— Кто может опознать в этом человеке бродячего проповедника Иисуса, называющего себя сыном божиим? — громко спросил первосвященник.

— Это он, — ответили все, кто находился в зале. Лишь один Га-верд сказал: „Мне кажется, взгляд у того должен был бы быть чуть-чуть посмиреннее и одежда поплоше“.

Из-а колонны выскользнул безносый, согнулся чуть не до пола, подвывая крикнул:

— Это он, он! Я слежу за ним четыре месяца…

— уберите вон этого… из тайной стражи, — поморщился первосвященник. два юных служителя тотчас поволокли безносого к выходу.

— Пусть его опознает Иуда, — предложил Га-верд. Все согласно закивали. пересекая зал, быстрым шагом ко мне направился довольно высокий юноша. Черные густые волосы, бледное, чистое лицо, тревожно-радостные, широко раскрытые глаза.

— Учитель, — воскликнул он, обнимая меня, и прошептал на ухо: „Я знаю, что ты не Иисус“. — Это он, — твердо сказал он, повернувшись к членам Синедриона. И поцеловал меня в лоб.

— Хорошо, — отметил, словно про себя, первосвященник. И уже громче приказал: — Дайте ему его деньги. Он их честно заработал.

Один из младших членов подошел к Иуде и вручил ему кожаный кошель. Иуда раскрыл его и стал считать серебряные монеты. Все терпеливо ждали.

— Тридцать! — радостно объявил он наконец.

— Ты свободен, — объявил ему первосвященник.

— Я ухожу, — сказал Иуда. — Ты вряд ли сейчас простишь меня, Иисус. Но я поступал, как велит мне совесть, и ты поймешь меня очень скоро.

— Очень скоро, — зловеще усмехнулся Га-верд.

— Берегись! — крикнул я ему на прощанье. — Если пьяные солдаты узнают про твои деньги, тебе несдобровать!

Он молча поклонился мне и исчез.

— Итак, бродячий проповедник, ответь, правда ли, что ты призывал людей Иерусалима выступать против всех, у кого было хоть немного больше того, что им самим было необходимо для существования? — бесстрастно начал допрос первосвященник.