Смертельная белизна - Роберт Гэлбрейт

После двадцатиминутной поездки в метро Робин вышла на станции «Уорик-авеню» в почти незнакомом районе Лондона. Маленькая Венеция всегда вызывала у нее некоторое любопытство, поскольку свое экстравагантное среднее имя, Венеция, она получила из-за того, что была зачата в настоящей Венеции. Но в дальнейшем это имя обещало ассоциироваться для нее с напряженной встречей на берегу канала и тяжелым – кто бы сомневался – выяснением отношений с Мэтью.

Она прошла по улице Клифтон-Виллас, где листья платанов своим прозрачным нефритом выделялись на фоне квадратных, кремового цвета домов, чьи стены светились золотом в лучах вечернего солнца. Тихая красота этого мягкого летнего вечера вдруг навеяла Робин глубочайшую грусть: ей вспомнился точно такой же вечер десять лет назад, когда в свои едва-едва семнадцать лет она, вихляя на высоких каблуках, торопливо шла по дороге от дома своих родителей, отчаянно волнуясь из-за предстоящего первого свидания с Мэтью Канлиффом, который только что сдал экзамен по вождению и обещал вечером прокатить ее в Харрогейт. И вот она опять спешит на встречу с ним – чтобы договориться об окончательном разрыве их судеб. Робин презирала себя за эту грусть, за воспоминания о радостных совместных переживаниях – предвестниках любви, потому что сейчас было бы разумнее вспомнить о его предательстве и бездушии.

Она повернула налево, перешла на другую сторону, чтобы продолжить путь в прохладной тени кирпичных стен, тянувшихся параллельно каналу вдоль правой стороны Бломфилд-роуд, и тут в конце улицы промчался полицейский автомобиль, одним своим видом придавший ей сил. Это был, можно сказать, дружеский привет оттуда, где, как теперь стало предельно ясно, текла ее настоящая жизнь, – привет, напомнивший об истинном ее предназначении, которое никак не увязывалось с положением жены Мэтью Канлиффа.

В стену были встроены высокие, выкрашенные в черный цвет деревянные ворота, ведущие, если верить сообщению Мэтта, к бару на берегу канала, но, когда Робин толкнула одну из створок, оказалось, что ворота заперты. Окинув взглядом улицу в обоих направлениях и не обнаружив признаков Мэтью, Робин полезла за поставленным на беззвучный режим телефоном, который тут же завибрировал от поступившего звонка. Стоило ей извлечь телефон из сумки, как ворота с электрическим приводом открылись сами и она прошла во дворик, прижимая трубку к уху:

– Привет, я как раз…

Ей в ухо заорал Страйк:

– Немедленно уходи, это не Мэтью!..

Дальше все происходило одновременно.

У нее вырвали телефон. За долю секунды Робин отметила, что никакого бара здесь нет и в помине, а есть только запущенный участок берега под мостом, неряшливые заросли кустарника и темная, обшарпанная, низко сидящая на воде баржа под названием «Одиль». От сильного удара кулаком в солнечное сплетение Робин, охнув, сложилась пополам. В таком положении она услышала всплеск брошенного в канал телефона; чьи-то руки схватили ее за волосы и за пояс брюк и потащили к барже, а у нее в легких даже не осталось воздуха, чтобы закричать. Она ударилась об узкий деревянный стол и упала на пол – ее затащили на баржу.

Дверь захлопнули. Она услышала скрежет запираемого замка.

– Сядь, – приказал мужской голос.

Все еще задыхаясь, Робин подтянулась на деревянную скамью у стола, покрытого тонкой мягкой тряпицей, потом обернулась и увидела направленное на нее дуло револьвера.

На стоящий напротив стул опустился Рафаэль.

– Кто тебе звонил? – потребовал он ответа, из чего она заключила, что Рафаэль, втаскивая ее на баржу, побоялся, как бы звонивший не услышал шума борьбы, и даже не проверил экран ее мобильника.

– Мой муж, – хрипло солгала Робин.

Там, где он схватил ее за волосы, горела кожа головы. Боль в области диафрагмы была такой резкой, что Робин заподозрила перелом ребра. Все еще судорожно стараясь набрать в легкие воздуха, она за несколько размытых секунд представила свое положение в миниатюре, будто издалека, в трепещущей капсуле времени. Робин увидела, как Рафаэль ночью скидывает в темную воду ее отяжелевшее мертвое тело, а Мэтью, который – это ясно как день – заманил ее к каналу, допрашивают и, возможно, обвиняют. Она увидела лица своих убитых горем родителей и братьев на ее похоронах в Мэссеме, и еще Страйка, стоящего у задней стены церкви точно так же, как у нее на свадьбе, только разъяренного – ведь произошло то, чего он опасался, и она погибла из-за его ошибок.