Постой, паровоз! - Владимир Колычев

1

В КПЗ Зиновий провел четверо суток. В полной изоляции от внешнего мира. Ни допросов, ни свиданий. И у дежурного милиционера ничего не спросишь: ответ на любой вопрос только один – «не положено». Камера одиночная, а значит, нет никого, с кем можно было бы пообщаться.

Где-то Зиновий слышал, что в камере предварительного заключения не положено находиться более трех суток. По истечении этого срока следователь должен предъявить обвинение либо выпустить на свободу. Срок уже истек, обвинение не предъявлено. Значит, он ни в чем не виновен, значит, его должны освободить. Так думал Зиновий, поэтому скрип тяжелой железной двери он воспринял как предзнаменование близкой свободы.

– Нетребин, на выход! – флегматично выдал дежурный милиционер.

– С радостью!

Зиновий всерьез рассчитывал получить назад свои вещи и пропуск на волю. И был удивлен, когда его под конвоем доставили в кабинет с табличкой «Оперуполномоченные». Там его ждал бородатый, с густыми бровями мужчина. Спокойный, как потухший вулкан. Но Зиновий нутром чувствовал, что этот вулкан мог в любую минуту пробудиться.

Это был следователь прокуратуры, которому поручили вести его дело. Его дело. Младший советник юстиции Горбунцов. Имя-отчество Зиновий прослушал. Такая суматоха в голове началась, что даже удивительно, как фамилию запомнил…

Следователь без предисловий предъявил ему постановление на арест. Зиновий понял, что никогда не сбыться надеждам на благополучный исход дела. И свободы не видать, и Наташу больше никогда не целовать. За убийство сотрудника милиции ему грозила высшая мера наказания. Суд мог приговорить его к расстрелу, но уже сейчас он чувствовал себя заживо погребенным.

– Эй, парень, очнись! – одернул его следователь. – Натворил дел – наберись смелости признаться в содеянном.

Он предложил ему сигарету с фильтром, налил стакан воды. Как будто этим можно было смягчить боль угодившей в капкан души.

– Но мне не в чем признаваться… – мотнул головой Зиновий.

– Хочешь сказать, что ничего не помнишь.

– Нет.

– Значит, в момент преступления ты находился в состоянии алкогольного опьянения. Только не думай, что это смягчает твою вину. Напротив, усугубляет. Так что давай соберись с мыслями и подробно изложи мне, как ты убивал капитана милиции Шипилова…

– Но я его не убивал.

– Да? Тогда объясни, почему на орудии преступления найдены отпечатки твоих пальцев?

– Я… Я не знаю…

– А я знаю. У кого был роман с гражданкой Слюсаревой?

– У меня.

– И не только у тебя. Ты знал, что гражданка Слюсарева, помимо тебя, встречалась с капитаном милиции Шипиловым?

– Нет. А разве она с ним встречалась?

– Ну, в общем, да. И ты его приревновал к своей возлюбленной. Так?

– Да не знал я о нем ничего!

– Ну, может, и не знал. Пока с глазу на глаз с ним не остался.

– Как я с ним остался?

– Очень просто. Ты уснул, а к твоей Наталье ночной гость пожаловал. В образе капитана Шипилова. Его моральный облик – дело десятое. А факт остается фактом – он был в доме у гражданки Слюсаревой. Она сама это подтверждает.

– Она что, видела, как я убивал?

– Нет. Но утверждает, что в ту ночь вступала в половую связь с гражданином Шипиловым. Ты спал в одной комнате, а они занимались этим в другой. Потом она отправилась в душ, а он – на кухню покурить. Одежда и оружие остались в комнате. Улавливаешь мысль?

Зиновий угнетенно мотнул головой. Не улавливал он ничего. Сознание отказывалось воспринимать эти бредовые фантазии.

– Хорошо, я помогу тебе вспомнить, – продолжал умничать следователь. – Ты не спал, ты видел, а может, и слышал, чем занимается твоя возлюбленная. Когда все закончилось, ты зашел в комнату, где находился пистолет, взял его и с ним прошел на кухню, где находился капитан Шипилов. Он пытался тебя остановить, вразумить, но ты все же произвел выстрел. Бросил пистолет на кухне и отправился спать…

– А Наташа что говорит?

– Она говорит, что слышала выстрел. Но к тому моменту, когда она вышла из душа, ты уже лежал на диване. Или спал, или притворялся, я не знаю… Она признается, что пришла в замешательство. В панике выбежала из дома. Думала, что ее в убийстве обвинят. К утру опомнилась, позвонила в милицию. Хотя это могли сделать соседи, которые слышали выстрел. Но это к слову… В общем, ситуация такая, гражданин Нетребин, все факты свидетельствуют против вас. А самой важной уликой является орудие убийства с отпечатками ваших пальцев. Так что, хотите вы признавать свою вину или нет, но отвертеться вам не удастся. Суд и без вашего признания примет доводы прокурора. А как вы думаете, какую меру наказания будет требовать прокурор? Лично я уверен, что высшую меру. Но выход у вас есть. Чистосердечное признание смягчит вашу вину…

– Не смягчит…

– Ну почему же? Если представить дело как убийство из ревности, то смягчит, – не совсем уверенно сказал следователь. – А если будешь упрямиться, то высшая мера тебе обеспечена.

– А если нет?

– Тогда пятнадцать лет строгого режима. Сколько тебе лет?

– Двадцать один год.

– На свободу выйдешь в тридцать шесть. Мне тридцать семь, а я, считай, только жить начал. Женился недавно, сын родился. И все у меня впереди. Так что давай, парень, кайся, пока не поздно…

– Но я не убивал.

– Ты убивал! – разозлился следователь. – Убивал, но ничего не помнишь!

– Не помню, – кивнул Зиновий.

– Уже лучше.

– Но если я не помню, как я могу признаться?

– А не признавайся! Черт с тобой! Все равно улики железобетонные… Так, ознакомься с обвинительным заключением и распишись…

Зиновий слышал, что раньше безграмотные крестьяне ставили вместо росписи крестик. Он же поставил в документе нормальную роспись, но было такое ощущение, будто он ставил крест – на своей судьбе, на себе самом.

2

– Наталья Павловна!

Резкий мужской голос подействовал как щелчок хлыстом, призывающий лошадь остановиться. Наташа застыла как вкопанная, неторопливо и плавно обернулась на голос. Перед ней стоял печально знакомый опер Лебяжный. Это он раскручивал на признание Зиновия, это он работал с ней самой.