Смерть в бассейне - Росс МакДональд

Проходя мимо открытой двери в гостиную, я мельком оглядел людей, сидевших там в ожидании встречи с Надсоном. Лица у всех бледные. И хмель, и веселые разговоры испарились полностью. Не верилось, что это гости, которые собрались провести приятный вечер в мирном доме. Гостиная особенно напоминала пещеру; под потолком витала смертная тень — тень ее хозяйки. Выйти из пещеры было нельзя: у двери на стуле сидел полицейский в голубой рубашке, чуть согнувшись, он изучал фуражку у себя на колене, заинтересованно, будто лицо близкого друга, который был с ним в долгой разлуке.

Я подошел по коридору к двери в другую комнату. Заперто. Я собирался постучать, но тут послышалось, как мужчина за дверью произнес короткое слово, которое никак не вязалось с представлением о теноре, человеке высокой культуры. Я вздрогнул. Тенору ответила женщина, ответила что-то так быстро и тихо, что слов я не разобрал. Но всхлипывания ее после реплики достигли моих ушей, вполне отчетливо.

Я прошел по коридору чуть дальше, к следующей, соседней двери, открыл ее и оказался в темной комнате, рядом с той, где муж и жена беседовали друг с другом. Приглядевшись, заметил, что... моя комната была не совсем уж и темной — свет проникал сюда из холла, слегка мерцая на стекле и серебре посуды, которая наполняла буфет. Да и со стороны комнаты "диалога" шел слабый свет, тонкая полоска его пробивалась из-под старинных раздвижных дверей, что отделяли "мою" комнату (очевидно, столовую) от соседней. Я тихо двинулся к раздвижным дверям и затаил дыхание возле них. Мод Слокум:

— Я перестала пытаться сделать что-либо, перестала... Долгие годы делала для тебя все, что было в моих силах. Это не помогло. Теперь мое терпение кончилось, Джеймс.

— Ты никогда и не пыталась. — Голос Джеймса безжизненный и горький. Ты жила в моем доме, ела мой хлеб и ни разу не сделала даже слабой попытки помочь мне. Если я и законченный неудачник, как ты говоришь, то по твоей вине, ничуть не в меньшей мере, чем по моей.

— Дом не твой, а твоей матери, — язвительно возразила она, — хлеб не твой, а твоей матери, чрезвычайно пресный каравай!

— Оставь эту тему!

— Как я могла это сделать? — Теперь голос Мод лился плавно, как у человека, что держит под контролем и себя, и ситуацию. — Твоя мать была центральной фигурой в нашей супружеской жизни. У тебя был прекрасный шанс оторваться от нее, когда мы поженились, но тебе не хватило смелости.

— У меня не было такой возможности, Мод. — Голос тенора-актера задрожал под бременем жалости к себе. — Я был слишком молод, женился в самом деле рано. Я зависел от нее, даже не закончил школу. Кроме того, — ты знаешь — в те времена было не особенно много работы вокруг, а ты так спешила замуж...

— Я спешила? Ты со слезами на глазах умолял меня выйти за тебя замуж.

Ты говорил, что твоя бессмертная душа без этого погибнет.

— Я считал, что так оно и было, — отчаянно отозвался Джеймс Слокум. Но ты ведь тоже хотела выйти за меня. У тебя были свои причины.

— Ты чертовски прав: у меня были причины — ребенок в животе, и никого, к кому я могла бы обратиться за помощью. Конечно, мне следовало бы поступить по-иному — проглотить свою гордость и убраться куда-нибудь подальше от столь благородной семьи. — Голос Мод понизился до едкого шепота:

— Именно такого ждала твоя мать, не так ли? От меня, маленькой простушки...

— Ты никогда не была "маленькой", Мод.

Она разразилась неприятным смехом:

— Да уж, видно, так. Женщины не были для тебя "маленькими". Колени твоей матери всегда были достаточно велики для тебя, достаточно удобно-велики!