Голубой пакет - Георгий Брянцев

А разве думали Ковальчук, Серебрякова и Остапенко, отправляясь на задание, что идут они в свой последний путь?

Переживания Тумановой как бы вращались по кругу: секунды какой-то неопределенной слабости чередовались с моментами твердой решимости.

Подсознательно Юля чувствовала, что она найдет в себе силу и твердость. И это ощущение было самым главным.

— Ты не уснула? — спросил капитан, проводя рукой по ее волосам.

— Что ты! Какой тут сон! — улыбнулась Юля.

Дмитриевский сжал ее руку. Он вложил в это пожатие все: свою любовь, свое уважение перед ее скромным мужеством и все-таки спросил:

— Не трусишь?

— А если и трушу, то не скажу.

— Понимаю тебя, Юленька, и прошу об одном: будь осторожна, проверяй и выверяй каждый свой шаг, прежде чем сделать его. Ведь ты одна у меня на свете. У тебя есть я, брат, мать, а у меня никого.

— Одна… одна… — повторила Туманова. — А как ты меня называл, когда я стала работать у вас? Помнишь?

— Помню. Недотепа. Но ты ведь и впрямь была тогда несмышленыш, всему удивлялась, не понимала, как надо хитрить с врагом, как обманывать его.

— А теперь?

— Ну, а теперь — дотепа! Теперь ты умница. Но и умники должны быть осторожны.

— А ты будешь мысленно помогать мне?

— Ежечасно! — горячо воскликнул Дмитриевский. — Ты знаешь, что я делал, когда зимой из-под Сухинич ты одна улетела в тыл? Я был с тобой мысленно все время, я наблюдал за тобой, считал минуты, часы, сутки. Помнишь, незадолго до твоего вылета мы ходили в лес? Так вот, когда ты улетела, я покоя не мог найти себе. Рано утром, до начала работы, стану на лыжи и по твоему следу туда, в лес. Стоят те самые заснеженные ели, под которыми мы проезжали, виднеются две полоски от твоих лыж, я иду по ним один, совершенно один, а кажется мне, что ты идешь тут же. А потом вернусь в ту избу, где ты жила, на окраине Сухинич, и смотрю на твою фотографию. И спать не могу, и чудится мне всякое. Или среди ночи бегу к радистам, нет ли от тебя весточки…

Со стороны палатки дежурного по аэродрому послышались голоса, и Дмитриевский умолк. Он повернул голову и увидел луч ручного фонаря, острой полоской проколовший темноту.

— Идут, — сказал он. — Надо вставать!

Оба поднялись. Дмитриевский взвалил на себя парашют. Юля накинула на плечи маскировочный халат и взяла в руку небольшой вещевой мешок.

— Давай попрощаемся, Андрюша…

В темноте капитан не мог заметить, как быстролетная улыбка на мгновение озарила строгое лицо Юлии. Свободной рукой он прижал девушку к груди и крепко поцеловал в губы, в глаза, в лоб.

— Вот и хорошо, — тихо произнесла Туманова. — Не забывай и читай твое любимое «Жди меня, и я вернусь», — пошутила она.

Капитан хотел обнять ее еще раз, но лишь крепко пожал руку. Голоса и шаги приближались. Щупая дорогу, изредка помигивал острым лучиком ручной фонарик.

Подошли Бакланов, командир авиаполка, дежурный по аэродрому, пилот, штурман и моторист.

— Как настроение? — весело осведомился пилот.

— В норме, — спокойно ответила Туманова.

Штурман взял из рук капитана парашют, подошел к ней и сказал:

— Давайте-ка я обряжу вас…

Юля сразу стала какой-то неуклюжей, похожей на медвежонка, казалось, уменьшилась ростом.

Пилот и штурман надели шлемы и полезли в свои кабины. Моторист направился к винту.

— Ваши руки, дорогая, — обратился Бакланов к Тумановой. — Вот так. Ишь, какие горячие! Что значит молодость! Волнуетесь?

— Да нет, не сказала бы, — улыбнулась Туманова.

— Берегите себя, — проговорил Бакланов. — Держите связь. Помните, что душой, сердцем и думами мы будем с вами. И вот еще что… — добавил Бакланов, отводя Туманову в сторону. — На личной связи у Чернопятова состоит немец антифашист. Это надежнейший человек, о котором мы пока ничего не знаем: ни фамилии, ни клички, ни где и кем он работает. Сведения о нем Чернопятов боялся доверить даже шифру и радио. И это правильно. В таких делах рисковать нельзя. Я вас попрошу при встрече с Григорием Афанасьевичем порасспросить подробнее об этом человеке и запомнить хорошенько.

— Понимаю. Все сделаю.

— Вот и отлично, — одобрил Бакланов. Он еще раз пожал ее руки и помог забраться в самолет.

Туманова заерзала в тесной кабине, стараясь усесться поудобнее, свесила через борт руку и позвала:

— Капитан!

— Да? — отозвался тот и шагнул к ней.

Она незаметно для других погладила его своей маленькой ладонью по щеке и тихо сказала:

— Все будет хорошо!

Дмитриевский сжал ее руку.

Винт поворачивался вначале неохотно, с усилием, с каким-то упорным нежеланием, потом вдруг свистнул и зачертил радужные круги.

Провожающие отошли в сторону.

Пилот дал газ, развернул дрожащую машину почти на месте и повел на старт.

На старте он остановил ее.

Провожающие сбились в кучку и смотрели вслед. Дмитриевский прикусил губу и махнул рукой, хотя отлично понимал, что Юля не видит его.

На старте вспыхнул голубой огонек и погас, и тотчас же множеством крохотных огоньков обозначилась взлетная дорожка.

Взревел мотор. Мощная волна воздуха подняла пыль. Самолет рванулся с места и слился воедино с мраком ночи.

— Двадцать три часа семь минут, — произнес Бакланов, взглянув на часы.