Бонд, мисс Бонд! - Елена Логунова

Подумав, Люсинда сбегала в «Юный техник» и прикупила там недорогую обновку: скромную трикотажную шапочку из черной шерсти.

– Никак, у девок новая мода пошла, – как-то непонятно прокомментировала ее покупку немолодая продавщица.

Маникюрными ножничками Люсинда аккуратно прорезала в вязаном полотне дырки для глаз, которые при классическом варианте носки шапочки даже не были видны под отворотом. Зато натянутая в омоновском стиле – до самого подбородка, – скромная шапочка сделалась зловеще эффектной.

В этом Люсинда убедилась во время примерки.

Восьмиклассник Пыжиков, с напускным смирением явившийся для выволочки к классному руководителю, заглянув в учительскую и увидев у зеркала поблескивающую изолентой Люсинду в спортивном костюме нинзя и черной шапочке «до плеч», поперхнулся заготовленной покаянной речью и ускоренно вернулся в народ с предупреждением: «Пацаны, похоже, сейчас будет серьезный шмон, у кого что лишнее – выбрасывайте срочно!»

И никогда еще мусорка в мужском туалете не ломилась от такого количества едва початых сигаретных пачек.

А пожилая ботаничка по прозвищу Мухоморина при виде Люсинды в бандитско-омоновском убранстве схватилась за сердце, так что пришлось отпаивать бедняжку чаем и вдохновенно что-то врать о костюме для новогоднего бала.

В карнавальном наряде секретного бойца, но без оружия, если не считать таковым связку ключей и пилку для ногтей, Люсинда минут за десять до ожидаемого выхода Ольги спряталась на детской площадке в соседнем сквере.

В качестве наблюдательного пункта она заранее наметила расписную фанерную избушку на детской площадке с окошками на все стороны света. Из-за сквозняка там было холодно, зато обзор открывался замечательный.

– Андрей Палыч, а дубленочку? – огорченно закричал в окошко Витя, тишайшим ходом катя вдоль сквера.

– Я сказал, стой и жди! – не оборачиваясь, огрызнулся Андрей и ускорил шаг.

Он опаздывал, было уже начало седьмого. Перед Новым годом пробки в городе разбухли безобразно, и рассчитать время в пути стало и вовсе невозможно.

Учительница Ольга уже высилась в оазисе света под фонарем, как аравийская пальма, прямая и длинная. При виде Громова ее лицо осветилось столь сострадательной улыбкой, что он непроизвольно заозирался в поисках того колченогого шелудивого песика, которому могла быть адресована эта сердобольная гримаса.

– Вы пришли! – вскричала Ольга и покачала головой, не одобряя легкость Громовской экипировки. – Пойдемте скорее в тепло!

– Да у меня там…

Андрей оглянулся на свою машину.

– Тут есть прелестная рюмочная! – решительно оборвала его Ольга, стартуя в другую сторону.

– Рюмочная?!

Громов искренне изумился.

Он покатал это слово во рту, как глоточек редкого вина, и с интересом прислушался к своим ощущениям.

У слова «рюмочная» был живой, сочный и стойкий вкус русской водки с бодрящими тонами чесночного сала и мажорной ноткой мятого соленого огурца.

Андрей не без сожаления вспомнил, что уже тысячу лет не пробовал ничего подобного.

– Вы, наверное, кодировались? – по-своему трактовала громовскую нерешительность чуткая и понимающая учительница Ольга. – Не волнуйтесь, мы спиртное пить не будем, только кофе. Там делают отличный кофе с молоком и бутерброды с колбасой, это, можно сказать, фирменное блюдо: я эту рюмочную уже тридцать лет знаю, и колбаса на бутерброде там всегда сантиметровой толщины! Держат марку!

– Удивительно, – пробормотал Громов, послушно топая в рюмочную.

Его спутница мало походила на алкоголичку с тридцатилетним стажем, но громко и восторженно расхваливала это легендарное заведение.

Оно и впрямь оказалось совсем рядом, буквально за углом, в нижнем этаже сталинского дома с такими могучими стенами, что полуметровые подоконники с внутренней стороны запросто можно было использовать как столики. Только сидеть рядом с ними пришлось бы на корточках, потому что никаких стульев в заведении не было. В двух небольших смежных комнатах теснились высокие круглые столики, идеально подходящие для небольших компаний, соображающих «на троих».

Громов с интересом огляделся.

Местечко было уютное, как старая варежка.

На стенах – полутораметровой высоты панели из вагонки с потемневшим облупившимся лаком, выше – суровая побелка, под потолком – мутно-белые лампы дневного света и крапчатые от мушиных следов плафоны, вперемежку, под ногами – выкрашенный коричневой краской цементный пол.

Вокруг – разнообразнейшие человеческие типы: и тихие алкаши, и философствующие интеллигенты, и студентик с ноутбуком, и даже заботливый папаша с ребенком лет пяти.

Тепло, даже жарко. И вкусно пахнет полузабытой плебейской едой: жареным луком, котлетками, картошечкой, пирогами с капустой и кофе с цикорием.

– Вот, угощайтесь!

Добросердечная учительница подвинула к Громову тарелку с бутербродами, снова убежала и вернулась с полными стаканами.

Громов пытливо обозрел натюрморт.

Тарелка была толстая, фаянсовая, белая, с отколотым краешком. Стаканы – раритетные, как теперь говорят, «винтажные»: граненые, честно наполненные неопознаваемой жидкостью серо-сиреневого цвета с белой пенкой. Сложенные аккуратной башней бутерброды в срезе демонстрировали богатые залежи плотной розовой колбасы.

Громов представил, что сказал бы по этому поводу его французский повар, и шумно сглотнул слюну.

– Кушайте, кушайте, – ласково повторила добросердечная училка и меланхолично подперла щеку ладошкой.

Громов решительно взял бутерброд и съел его в три укуса. Запил тем, что было в стакане, вопросительно посмотрел на Ольгу.

– Обычный кофе с молоком, – душевно объяснила она. – Во-он из того бака.

Громов послушно посмотрел на бак.

Бак был пятиведерный, похожий на культуриста: большой, бронзово-коричневый, лоснящийся, с мощным «торсом» и трогательно маленьким изящным краником.

Кофе, наливаемый из этого бака, совсем не походил на одноименный напиток из бронзовых турок, электрических кофеварок и хитроумных кофемашин.

Определенно, это был не Kopi Luwak, рекламируемый как самый дорогой в мире кофе с удивительно приятным и изысканным вкусом, но что-то не менее необыкновенное.

– Тут настоящее молоко? – догадался Андрей.

– Самое обыкновенное, из пакетов, – ответила Ольга, сочувственно подумав: «Бедняга, как мало ему надо для счастья! Немного натурального молока!»

Громов, который давно уже пресытился даже птичьим молоком, блаженно жмурился, прихлебывая «кофе» с разведенным водой коровьим.

Ольга растроганно улыбалась.

На засиженном мухами плафоне люстры под потолком сидел, болтая пухлыми, в перетяжках, ножками, маленький голый ребенок с игрушечным арбалетом.