Дверь в зеркало - Елена Топильская

Выглянув в коридор и щурясь от света, он действительно обнаружил там мать и Таню, снимавших плащи. Так вот почему он не слышал звонка – мать подхватила Таню, возвращаясь домой из универа, они, скорее всего, столкнулись на площадке у квартиры и вместе вошли.

– Ма, это Таня, – пробурчал он, лихорадочно вспоминая, как оно по правилам хорошего тона, кого кому надо представлять в первую очередь. Вроде бы младшего старшему, так что все правильно.

– Мы уже познакомились, – суховато сказала мать, и Таня согласно кивнула. Она-то как раз смотрела на профессора Урусовскую с обожанием. На тумбе в прихожей стояла упаковка импортных лекарств от простуды, коробка с шоколадным тортом и бутылка вина.

– Как ты себя чувствуешь? – мать, подойдя к нему, положила ему ладонь на лоб, проверяя температуру. Антон, слегка застеснявшись, отстранился, и мать прошла мимо, на кухню.

– Через пять минут обедать, – крикнула она с кухни. Оттуда послышался шлепок дверцы холодильника, звяканье кастрюлечных крышек, зажурчала вода.

Таня улыбнулась Антону.

– Твоя мама правда нас покормит? А то я с работы, только пару крекеров перехватила. А дома не готовлю, лень...

Антон обреченно проводил ее на кухню, показав по пути санузел.

Выйдя из ванны и потряхивая влажными руками, Таня восхищенно огляделась.

– Вот это да! Настоящая профессорская квартира! Я думала, что таких уже не бывает!

Антон пожал плечами.

– Ты с рождения в такой живешь? – продолжала Таня. – Счастливец.

– А ты? – из вежливости спросил Антон.

– Ой, я живу в хрущевке. В северном районе. Кухня пять метров, ванна совмещена с туалетом, потолок с полом, – но Таня сказала это так легко, что Антон жалости к ней не ощутил.

Они стояли в дверях кухни, наблюдая, как Нина Викентьевна стремительно накрывает на стол.

– И отчество у твоей мамы аристократическое, – шепнула Антону Таня, а громко спросила:

– Вам помочь? – но мать отрицательно покачала головой.

– Ни за что. Терпеть не могу, когда гости начинают заниматься хозяйством. У меня была подруга университетская, она приглашала в гости и совала в руки фарш и сковородку – нате, жарьте котлеты, ножик и овощи – салатики нарежьте, потом на стол накройте, а после трапезы надо было помыть посуду. Зато, провожая гостей, ожидала комплиментов по поводу царского приема. Ну все, можно садиться.

Таня фыркнула.

– Ужас какой! Я тоже люблю все сама, гостям не доверяю. Это я из вежливости спросила.

Нина Викентьевна приветливо ей улыбнулась, на лице ее ничего ровным счетом не отразилось, но Антон каким-то шестым чувством понял, что она не верит Татьяне. Если человек сам не переносит гостей на кухне, то он и в чужом доме не будет предлагать своих услуг по хозяйству.

Они расселись за столом, мать налила в тарелки супу себе и Тане. Антону страшно было даже подумать про суп, поэтому он засунул в тостер пару кусочков хлеба, дождался, пока они превратятся в сухарики, и стал задумчиво жевать их, пока мать с Таней вели светскую беседу. Мать вежливо расспрашивала ее, учится ли она и что собирается делать, получив высшее образование. Таня также вежливо отвечала и, в свою очередь, расспрашивала мать про порядки в университете, поскольку сама она училась на втором курсе какого-то юридического института, про который Антон даже и не слыхивал.

Вообще-то ему все эти подробности высшей школы были совершенно неинтересны, он и сидел-то как на иголках, вспомнив про дневник, найденный у Годлевича. Он тут время проводит, а ценные документы нечитаны...

– ...Меня, например, воспитывал отец, – щебетала тем временем Таня. – Результат вы видите перед собой. Я себя ненавижу. Но спокойно к этому отношусь. Не всем же быть светскими дамами...

Нина Викентьевна аристократически кивала, и Антон отчетливо видел, что она тоже особо не вслушивается в Танин щебет. На столе появился шоколадный торт, уже разрезанный на аккуратные кусочки и выложенный в сухарницу, но бутылку мать не выставила. И правильно, Антон все равно пить не будет; отравление это или ангина, а состояние у него хуже, чем с самого жестокого похмелья, когда ноги подгибаются и внутри все дрожит.

– Антон, как твой осмотр прошел? – обратилась к нему Таня, и Антон вдруг обрадовался возможности рассказать про двух странных теток, про безродного Семена Юрьевича, воспитанного без матери, и про тетрадку, найденную в комнате.

На словах про тетрадку обе дамы вскочили.

– Давай посмотрим, – сказала мать, и Антон увидел, что она с трудом себя сдерживает.

– Давай, Антон, – поддержала ее Таня.

Антон встал и поплелся к себе за тетрадкой. Пока он ходил в комнату, на кухне царило напряженное молчание, он не слышал ставшего уже привычным щебета.

Вернувшись в кухню, тетрадку он положил на стол среди тарелок, и все трое склонились над ней. Нина Викентьевна протянула руку и открыла ее – как раз на середине, где лежала твердая картонка с фотографической карточкой. Они молча смотрели на нее, пока Таня не схватила фотографию и не поднесла к глазам.

– Ой, что это за женщина? Она мне кого-то напоминает...

Мать напряженно следила за карточкой, но молчала. И Антон прямо физически ощутил, что ей есть что сказать, но говорить она не хочет. И подивился, как хорошо стал он в последнее время понимать свою маму. Но того, что она не захочет читать дневник, Антон не ожидал. А она встала, молча составила грязную посуду в раковину, накрыла ее полотенцем – для эстетики и сказала:

– Ну ладно, вы с голоду не умираете и хорошо. Я пойду немножко передохну.

Пряча глаза, она ушла. Хлопнула дверь ее спальни. Антон повернулся к Тане:

– Пойдем ко мне? Чего тут на кухне сидеть...

В коридоре он пропустил Таню вперед; у дверей материной спальни он замедлил шаг и прислушался. Ему показалось, что мать плакала.