Модельный дом - Фридрих Незнанский

Он сделал ударение на слове «как».

— Как… — шевельнула толстыми губами Фаина и надолго замолчала, видимо, заставляя мозги ворочаться.

Турецкий терпеливо ждал.

Наконец, она собралась с мыслями и подняла свои бесцветные глаза «человека из органов».

— Мужчина. Такой… из себя, конечно, не очень видный, но все-таки интересный.

— Старый, молодой?

Фаина невразумительно шевельнула располневшими плечами.

— Да кто ж его знает? Впрочем, не молодой уже. Лет сорок, пожалуй, а может, и поменьше.

— Очень хорошо! — подбодрил медсестру Турецкий. — Высокий, маленький?

— Высокий, — твердым голосом произнесла Фаина, но, конечно, поменьше вас будет.

— Блондин, чернявый?

Фаина вновь надолго замолчала, однако по натужному выражению ее лица было видно, насколько добросовестно она насилует свою несчастную память.

— Пожалуй, как вы будет, — после долгого размышления выдавила она. — Только волосы подлиннее ваших будут, и такие, знаете, залысины. Большие такие, хоть и молодой еще.

«И на этом спасибо», — мысленно поблагодарил ее Турецкий, представляя себе сорокалетнего мужчину, чуть пониже его ростом, темноволосого, с большими залысинами, придающими ему, видимо, вполне солидный, респектабельный вид.

Бывший следователь межрайонной прокуратуры Михаил Ткачев? Ничего похожего. А вот человек, навестивший редакцию, в которой работал Фокин?..

Судя по всему, он. Однако, все это еще требовало проверки.

— А лицо у него какое, не припомните? Я имею в виду, широкое, может быть, тонкое или скуластое? Или, может, у него усы или там родинка заметная?

На этот раз медсестра, почти не задумываясь, отрицательно мотнула головой.

— Нет, усов не было. А лицо… лицо крупное такое и нос картошкой.

Чувствуя, что ничего более про внешность «следователя» выжать не получится, Турецкий кивком поблагодарил Фаину и задал последний вопрос:

— В палате, где лежал Фокин, есть еще больные?

— Конечно. Трое как лежали, так и лежат.

— Проводите меня к ним.

В больничной палате, где на месте Фокина уже лежал новый пациент с перебинтованной головой, Александр Борисович пробыл недолго. Из троих больных, двое из которых все еще находились в тяжелом состоянии, только один смог рассказать, как «к парню, которого только что перевели из реанимации», пришел «следак», уселся на стул возле самого изголовья и стал о чем-то расспрашивать.

— И что? Он долго разговаривал с больным? — уточнил Турецкий.

Свидетель отрицательно мотнул головой.

— Нет. Минут десять, не больше.

Подумал немного и добавил:

— Да оно и понятно. Парень этот, которого из реанимации к нам перевели, слабоват еще был, и ему, сами понимаете, все эти ваши вопросы…

Александр Борисович понимал. Как понимал, впрочем, и то, что «следаку», которого он уже мысленно окрестил Чистильщиком, ни к чему было задерживаться в этой палате. В любой момент здесь мог появиться настоящий следователь. Впрочем, у этого гада, прикрывающегося чужим удостоверением, скорее всего, существовала «домашняя заготовка» и на этот случай.

Больной развел руками.

— Оно, конечно, хотя и любопытно было, так ведь подслушивать не станешь, верно? К тому же они тихо разговаривали. Тот парень вообще едва губами шевелил, а следователь… если я что-то и услышал, так это самое начало разговора. Следователь как раз спросил, может ли парень говорить. Тот ответил: «Да». Ну он и спросил его, помнит ли он, что с ним произошло, как все случилось, и того человека, который его ударил. Ну, самые обычные вопросы.

— И что?

— Парень этот сказал, что вроде бы помнит и даже готов дать показания. Тогда этот следователь придвинулся к нему совсем вплотную и начал что-то записывать в блокнот. А вот, про что он спрашивал и чего этот парень говорил, слышно уже не было.

— И вы говорите, что следователь пробыл здесь минут с десять, так?

— Может, даже меньше. Видать, торопился очень…

Перед тем, как покинуть больницу, Турецкий зашел в кабинет заведующего отделением, для которого, судя по его состоянию, смерть журналиста также явилась довольно неприятной неожиданностью.

— Не пойму, ничего не пойму, — развел он руками. — Я же его самолично вчера смотрел. Да и все показания… И вдруг острая сердечная недостаточность и почти мгновенная смерть. Ни-че-го не могу понять.

— А если вдруг ему кто-то помог?

— Господи, да о чем вы! — казалось, возмущению врача не было предела.

— И все-таки? — настаивал Турецкий.

— Вы что же, хотите обвинить нас во врачебной ошибке? — взвился хозяин кабинета.

— Боже упаси! — прижав руки к сердцу, произнес Александр Борисович. — Даже в мыслях ничего подобного не было.

— А что, в таком случае?

До врача, кажется, стал доходить смысл версии, выдвинутой Турецким.

— Ну-у, не знаю. Право, не знаю, — пожал он плечами. — Предполагать, конечно, можно всякое, но… Ведь то, о чем вы говорите, убийство.

— Убийство, — согласился с ним Турецкий. — Причем спланированное, хорошо продуманное убийство. Каковое, правда, еще требуется доказать.

И вновь растерянное «не знаю, право, не знаю».

Турецкий молчал, молчал и хозяин кабинета, размышляя, видимо, о том, что слаще: хрен или редька: недогляд медперсонала за тяжелым больным, которого перевели из реанимации в его отделение, или все-таки упущение врача и дежурной медсестры, которые могли допустить подобный промах с посетителем?

Также молча прошел к окну, какое-то время стоял, повернувшись к Турецкому спиной, наконец произнес, словно жирную точку поставил:

— Чего гадать? Вскрытие покажет.

— И когда результат?

— Не знаю. Биохимия — это сложно и долго.

Рисунок, который Ирина Генриховна привезла из редакции «Шока», оказался самым настоящим портретом, сработанным редакционным художником. Составленный на основании слов ответственного секретаря и еще нескольких сотрудников редакции, которые видели «следователя Ткачева», он, судя по всему, передавал не только чисто схематическое сходство с оригиналом, но, казалось, даже его характер, жесткий и бескомпромиссный, но более всего в этом портрете Турецкого поразили глаза. Глаза убийцы. Спокойные и очень холодные.

Это был портрет человека, посетившего в больнице Игоря Фокина.