Комендантский час - Эдуард Хруцкий

Данилов бросил деньги на стол, начал складывать.

К Нине подошел вертлявый черный парень в коричневой пиджачной паре:

— Так как же, барышня, не желаете испытать…

Данилов взял его за лацканы:

— Жить не надоело?

— Пусти! — рванулся вертлявый, но рука, державшая его, была не по годам сильной, затрещал пиджак.

Подскочил буфетчик:

— У нас так не принято, господин. У нас тихо все должно быть.

Данилов оттолкнул вертлявого:

— Сделай так, чтобы я тебя искал.

Давясь матерщиной, отошел вертлявый. Сел за столик к своему дружку.

— Ты видишь, Туз, что он со мной делает?

— А ты к чужим марухам не лезь.

Туз ел и пил. Жадно, много, не обращая ни на кого внимания.

— Олежек, — капризно протянула Нина, — возьми ликеру и шоколад домой.

Данилов бросил деньги на стойку:

— Три бутылки «бенедиктина» и две коробки шоколада.

Буфетчик с поклоном начал упаковывать заказанное. Протянул сверток.

— Прошу-с. Ждем-с. Дорогой гость.

Данилов и Нина вышли в прихожую.

А вертлявый вскочил, вбежал в соседнюю комнату, пробрался к крупье.

— Кто это был, Кот? Что за фраер?

— Какой?

— А тот, что банк рванул.

— Из Питера, Сеня, налетчик. Студент кличка. Он на Лиговке ломбард грохнул, трех красноперых замочил.

— У-у, — с ненавистью протянул Сеня, — понаехало залетных. Московским уже авторитета нет.

В комнате у стола сидели четверо, в кожаных тужурках, в фуражках со звездами.

Собан развалился на диване. Сидел тяжелый, сытый, в расстегнутой жилетке. Большое его гладко выбритое по-актерски лицо светилось покоем и добротой.

— Сегодня вечером приедете, — точно и резко, словно командуя перед строем, говорил Копытин. Он стоял спиной к окну, прямой и строгий, как на плацу. — Приезжаете, говорите, что из ЧК, — продолжал он, — берете драгоценности.

— Хозяев глушить? — спросил Семен.

— Нет. Только попугать. Пусть по городу слух пойдет, что ЧК грабит.

Собан захохотал. Встал, большой, плотный, сытый:

— До ночи здесь сидеть будете, наши там смотрят на всякий случай.

Часы в кабинете Манцева пробили пять раз.

Василий Николаевич поднял голову от бумаг, покосился на телефон. Молчит. Он опять углубился в бумаги.

В дверь постучали.

— Войдите.

— Разрешите, Василий Николаевич, — вошел Козлов.

Манцев вскочил, вышел из-за стола.

— Степан Федорович, что так долго? Садитесь.

— Василий Николаевич, Мартынов велел передать, что вроде сегодня.

— Факты?

— Приходил человек из домкома насчет ремонта электричества. Проверили: домком никого не посылал, и человека такого там не знают.

— Он заходил в квартиру?

— Да. Всю обошел, проверял проводку.

— Что еще?

— Несколько раз телефонировали. Хозяин трубку поднимает, а там молчат. К соседке заходили двое. Представились — из милиции.

— Зачем приходили?

— Расспрашивали, нет ли посторонних. Теперь, дворника пытали, что, мол, и как, есть ли чужие, не было ли чекистов.

— Дворник, кажется, вы?

— Так точно.

— Наверняка они придут сегодня. Действуем так. Если с ними приедет Собан, что маловероятно, то брать сразу. Если его не будет, пускайте Студента. Кстати, передайте Мартынову, что Данилов вел себя очень точно и правильно. Так сообщили наши люди из игорного дома. Поезжайте, Степан Федорович, начинайте операцию.

Козлов вышел.

Манцев поднял трубку:

— Барышня, центр, 5-36… Александр Петрович?.. Это Василий Николаевич… Да… Товар вечером прибудет.

Бахтин, постукивая тростью, шел по темной Маросейке. Его догнал извозчик:

— Ваше сиятельство, гражданин, товарищ…

Бахтин повернулся, разглядывая скучное бородатое лицо. Потом сел в санки.

— Сверни-ка, братец, в Колпачный.

— А нам, барин, что день, что вечер, зипун не греет.

У двух тускло светящихся окон в первом этаже Бахтин толкнул тростью извозчика в спину.

— Тпру-у.

— Жди.

Бахтин открыл дверь, на которой полукругом белела надпись: «Продажа случайных вещей». Звякнул над дверью колокольчик.

Бахтин огляделся, маленькое помещение магазина было пустым. Под стеклом на прилавке лежала всякая чепуха: шпоры, снаряжение офицерское, фотоаппарат, кожаные и деревянные портсигары, тарелки.

Бахтин постучал тростью по колокольчику.

— Иду, иду, — послышался из глубины старческий голос. Внутренняя дверь раскрылась, и появился старичок, невидный, сгорбленный. — Чего изволите… — начал он и узнал Бахтина.

— Господи, счастье-то какое, Александр Петрович! — Глазки старика засветились ласковостью, лицо разгладилось. — Господи, сподобился перед смертью увидеть.

— Тебе, Фролов, на небе жизнь длинную отмерили. Так что не скромничай.

— Забыли, совсем забыли старика, господин надворный советник.

— А ты, Фролов, душой извелся, видать. Где говорить будем? Здесь или в комнатах?

— В комнатах, в комнатах. Сейчас, только лавку запру.

Он вскользь поглядел на Бахтина, настороженно и быстро.

Они прошли в квартиру, соединенную с лавкой маленькой дверью.

Гостиная была похожа на жилье мелкого чиновника. Бархатная скатерть с кистями на круглом столе. Громадный, как замок, буфет, лампа под зеленым абажуром на цепях под потолком, диван с зеркальцем, плюшевое кресло в чехле.

— А у тебя, Фролов, все по-старому… Впрочем…

Бахтин подошел к дивану. Над ним висел картонный плакат с плохо выполненными фотографиями и надписью: «Вожди революции».

— Вместо государя императора повесил?

— Именно, именно. Каждая власть от бога. — Фролов назидательно поднял палец.

Бахтин сбросил шубу на диван, сел за стол.

— Дело у меня к тебе, Фролов.

— Значит, вы, Александр Петрович, снова вроде как по сыскной части?

— Снова.

— Ай-яй-яй. Потомственный дворянин, надворный советник, орденов кавалер императорских…

— А ты, братец, никак, монархист?