Провокатор - Сергей Валяев

— У меня есть авто, — сдавленно проговорил М.

Но человек в кителе его не услышал или не хотел слышать, он осторожно спускался со сцены в зал, неслышно шел по проходу партера, потом пожал руку режиссеру:

— Так что работайте-работайте. Мы вас поддержим. Если случится какая-нибудь неразбериха, звоните. — И удалился вместе с военным моряком, который печатал шаг и ел глазами спину, забронированную в сукно мышиного цвета.

— Не может быть, не может быть! — твердила моя жена О. Александрова и прятала гуттаперчевое лицо в руках.

— Прекрати мять лицо, — не выдержал я.

— Не может быть.

— У нас все может быть.

— Но почему? Почему?

— Ты меня спрашиваешь? — удивился я. — Статья 102. Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах.

— А мне сказали… в состоянии сильного душевного волнения… до пяти лет.

— Мало ли что нам говорят.

— Он же не виноват, то есть виноват, но… Боже ж ты мой! Кажется, я дура!.. Подожди, у нас же суд — самый гуманный?

— Вот поэтому его и стрельнут, чтоб не мучился, — позволил себе пошутить. — Казнь, моя родная, рассчитана только на устрашение нас, живых.

— И ничего нельзя сделать?

— Не знаю, — ответил я. — Кулешов имеет право подать прошение о помиловании. Ходатайство, как сказал судья.

— Он подал?

— Откуда я знаю?

— Вместо того чтобы заливать глаза…

— А что остается делать, милая?

— Надо!.. надо бороться!

— С кем? С этим государственным монстром?

— И все-таки! — посмотрела на меня О. Александрова.

— Вот за это я тебя и люблю, — поцеловал в щеку. — За твое безумие. И, прости, веру. — И взялся за телефон.

М. сидел за режиссерским столиком и смотрел перед собой. В меркнувшем свете софитов проявилась фигура человека в кожаной куртке и галифе. М., вглядываясь, неуверенно спросил:

— Величко?.. Комиссар? Ты?

— Я.

— Ты там… пропал… Я пытался навести справки.

— Зачем, друже? Не можно это делать.

— Ты меня спас, Величко. Помнишь? На юге.

— Помятаю. Тебя хотели стрельнуть… мои хлопцы… Как контру.

— А тебя уже нет среди нас?

— Ты ж меня помятаешь?

— Я тебя хочу спросить…

— Меня стрельнули… как контру… Мои хлопцы… Хотя они были уже не мои хлопцы.

— Но почему? Почему, комиссар? Свои — своих?

— Меня командировали на юг. А там был голод. Дороги, степи, всякие железные пути в костях… хотели бежать от голода… Куда? А у нас приказ не пускать! Стрелять!.. И стреляли, и кидали с поездов, чтобы помирали на родной стороне. А они одного хотели — жрать. Ты знаешь, странная, однако, у человека случается охота — жрать. Это не понять, если сам сытый. Они жрали, обгладывали деревья, траву жрали, собак, кошек; а бывало — заничтожали своих ребятят и варили похлебку с них… Ты ж никогда похлебку из мяса человечинки… Говорят, добрая сладкая похлебка…

— Замолчи, Величко! — закричал М., умирая. — Замолчи, ради Бога!

— Когда вернулся — доложил. Догадка была у меня: ОН голодом пожелал вогнать селянского мужика в колхоз, в счастливую жизнь. Это был ЕГО план.

— Величко-Величко!.. Восемь миллионов?!

— Ты знаешь?

— Знаю! — Метнулся на сцену. — «Приезжайте к нам, дорогие товарищи правительство, отдохнуть. Мы вам и по шесть кило прибавим!..» Свет!.. Дайте свет!.. Гляди, Величко! Какой райский уголок!.. А? Нравится?

— Что это такое? — Комиссар ходил по сцене, смотрел; взял яблоко из корзины, куснул. — Тьфу ты! Вата?!

— Вата, Величко, вата! Бутафор-р-рия!.. Хотел в чужую шкуру залезть. А не получается. Нет искренности. Ты понимаешь? А какая искренность, когда у меня перепуганная душа?

— Не казни себя. И без тебя — тебя…

— И что мне делать, Величко? Что?

— Уезжай. Пока есть такая возможность. Через месяц ее, может, и не будет.

— Куда? Это же мой Театр! Мой Театр?

— Это не твой театр, друже. Это ЕГО театр. Бог должен быть один.

— Я тебя не понимаю!

— Ты бог в театре, ОН — в стране. У НЕГО — миллионы, у тебя актеры… Ты же любишь, когда перед тобой преклоняются, тобой восхищаются…

— Не сметь! — М. в исступлении. — Я заслужил, чтобы мной!.. чтобы меня!.. чтобы!!!

— Чем заслужил? — спокойно спросил Комиссар. — Этими намалеванными хатками и садками?

— Это… так… — Режиссер отступил, едва не упал на корзину. — Так нечестно, Величко.

— Я тебя понимаю… понимаю, — вздохнул человек, поскрипывая курткой. — Всех ломают, как сухостой в лесу. Кого как — кнутом или пряником. И не мне судить. Я тоже виноват, хотя в двадцать третьем году обращался в ЦК с «Заявлением 46», где мы предупреждали о режиме чиновничьей диктатуры внутри партии. И я это заявление подписал. — Величко помолчал. А в двадцать четвертом потеряли последний ум: образовали поголовный набор в партию. Сделали из партии — корыто. Это сразу поняли — народец у нас ушлый. Все стало заполняться раковыми клетками… метастазы по всему телу… без них… ОН… — Комиссар махнул рукой. — Бог хитрый, смекалистый и больно злопамятный. И всегда знает, что делает. Из нас сорока шести — никого не осталось.

— Величко, и меня убьют?

— Бог не любит ярких пятен… Ты знаешь, какой был запах у степей? Там, на юге? Они были серые-серые, в них помирали… И над ними висела сладкая пыль… Вроде как запах от похлебки… варили похлебку с детей… с людей…

— Величко! — закричал М. — Что мне делать, комиссар? — спросил М. — Я не сухостой в лесу, — прошептал М.

Однажды, как всегда внезапно, нагрянул с девушками Вава Цава. Он был нетрезв и радостен: его фотореклама получила премию и общественное признание.

— Поздравляю, — сказал я по этому поводу.

— Что нос повесил, не куролесишь? — кричал Цава. — Что хочешь? Ничего не жалко! Жрать хочешь?

— Звезду хочу, — отвечал я.

— Точно: звезды нынче в моде!.. Тебе куда — на грудь или наоборот? И, фамильярничая, шлепал по седалищу калорийную подругу.

— С неба хочу, Цава…

— Девочки, не удивляйтесь. Александров у нас — романтическая натура!

— А у вас есть натуральный кофе? — тут же поинтересовались Вавины подружки.

— У меня есть колбаса!

— Ты хочешь иметь трупы? — испугался Цава.

— Я хочу работать, — отвечал я гордо, садясь за свое орудие производства. — Мы, кажется, договаривались?..