Табельный выстрел - Илья Рясной

Наступал самый волнительный момент любой экспроприации — дележка. Правда, сейчас праздник был со слезами на глазах — тощая пачка купюр, которые лежали на столе, никак не могла удовлетворить завидный аппетит концессионеров.

Грек аккуратно, поглаживая пальцами каждую бумажку, раскладывал купюры на четыре кучки — ему, братьям и тому подельнику, который по не зависящим от него обстоятельствам не смог присутствовать при священнодействии в доме Калюжных, но всей душой был здесь и искренне надеялся, что его не обманут.

Грек обманывать никого не собирался. Ему палкой вбили с первых шагов в блатном мире, что обманывать своих, крысятничать — это огромный грех. Понятие «грех» в блатном мире несколько трансформировано. В принципе многие блатные законы вполне соответствует библейским заповедям — не убий, не укради. Только все это касается своих, блатных. Мир за пределами блатной сферы — это саванна, место вольной охоты. Хотя и в большом мире существуют свои ограничения, например на мокрые дела, то есть убийства. Но это связано больше с вопросами выживания воровского сообщества, потому что каждое убийство вызывает ответный драконовский накат со стороны милиции и яростное неприятие общества. Мокрушников блатные не слишком уважали, но терпели. Грека не короновали именно по этой причине — мокрые дела. Но он все равно оставался в большом авторитете в тюремной иерархии.

Итак, делить Грек собирался все по-честному. Сразу пообещал язык отрезать тому из братьев Калюжных, кто заикнется, как уменьшить долю подельника по кличке Заводчанин. А такой заход со стороны Куркуля уже был — мол, отсутствующий же не знает точно, сколько денег у еврея взяли, можно и приспустить долю.

— А ты знаешь, что с крысами делают? — спросил Грек.

— Ну так, — Куркуль поморщился. Он это хорошо знал.

Даже авторитетного вора, уличенного в крысятничестве, воровской сход вполне мог поставить на ножи. А Куркуль к авторитетам никак не относился.

— Закон воровской строг и справедлив, — сказал Грек назидательно.

— Да ладно, Грек, — махнул рукой Куркуль. — Тле он сейчас, твой закон? От него, считай, почти ничего не осталось. Даже зоны сейчас перекрашиваются сплошь в красный цвет.

— Не понимаешь ты простых вещей, Куркуль. Закон всегда будет. Пусть людей меньше, кто его соблюдает. Но он остается, пока мы живы. И когда-нибудь воспрянет, когда вся эта совдеповская сволочь подвинется.

Итак, подвели итоги. По результатам одного из самых кровавых преступлений последних десятилетий банда завладела аж шестьюстами пятьюдесятью рублями в новых деньгах. Как раз чуть больше ста пятидесяти рублей на рыло.

— Рыжевье пускай пока у меня полежит, — Грек сгреб серьги и кольца, которые налетчики обнаружили в банке из-под муки на кухне в разоренном ими доме. Одно из колец было с бриллиантом. Имелись серьги с приличными рубинами и изумрудами. — Пока кипиш ползет по городу, скинуть их без риска все равно не удастся. Сейчас любой тебя может ментам вложить. А как утихнет все — я втихаря по барыгам знакомым раскидаю. Кто против?

— Банкуй, — кивнул Куркуль.

— Ну и хорошо, — Грек свернул драгоценности в тряпку и сунул себе в нагрудный карман. И как-то сразу потеплело на душе. Близость золота всегда заряжала его энергией. Было в этом что-то мистическое.

Потом он разделил на пять кучек облигации — их было в общей сложности на три тысячи рублей.

— С этими бумажками пока никуда не лезть, — велел он. — По ним нас вычислят. Потом подумаю, куда их сбагрить. Въехали, бродяги?

— Да чего тут сложного? — буркнул Таксист.

На несколько мгновений повисла тишина, нарушаемая шелестом купюр.

— Не густо, — горько вздохнул Куркуль, в третий раз пересчитывая свою долю.

— Кто ж знал, что они дома все бабки не держат, — затараторил Таксист. — Я предлагал с евреем в сберкассу сходить, пока жена с дочерью под ножами у нас. А вы — не надо, засыплемся. А на книжке у них нормально лежало. Тогда мы бы вообще…

— Не мельтеши, — оборвал испуганно слезливый словесный поток Грек. — Напомни, кажется, ты куда больше обещал? Или мне память изменяет?

— Ну, так получилось, Грек.

— Десять тысяч рубликов, это как минимум, да? А так вплоть до пятидесяти тонн?

— Ну, я так навскидку прикинул. Ну, так получалось. Меньше не должно было у еврея быть. Иначе какой он еврей?

— А ты знаешь, что по нашему святому воровскому закону ты теперь недостающее должен.

— Что?

— Около семи тысяч рублей — это обещанное за вычетом твоей доли. Арифметику учил?

— Но я, — Таксист отдернул ладонь от денег, как от ядовитой жабы. — Где я возьму?!

— Ну и ладно. Тогда на вилы, — Грек жизнерадостно хохотнул, и его улыбка сверкнула железными фиксами.

— Грек, я…

— Да не егози ты, Таксист. Все не так страшно.

— Да?

— Все еще страшнее… Шучу… Отработаешь в другой раз.

— Грек, правда отработаю… У меня железная наводка есть. Знаю, когда на третью автобазу зарплату везут. И кто. Там можно поднять столько, сколько унести бы…

— Это радует, что у тебя голова в нужном направлении заработала… Все хорошо, босяки, — Грек расслабился на скрипящем стуле. — Все получилось очень хорошо.

— Что хорошего? — мрачно посмотрел на деньги Куркуль.

— А то, что мы теперь повязаны такой кровью — сильнее цепей чугунных скованы. И пути назад нет.

— И что? — внимательно посмотрел на него Куркуль.

— А то, что будем теперь делать большие дела. И никто, кроме расстрельной команды, нас не разлучит.

— Я жить хочу, вообще-то! — подал голос Куркуль. — Мне бабки нужны, чтобы жизнь красивая! А на вышку мы не подписывались.

— А тут как повезет. Если бог нас не оставит, погуляем хорошо, нарубим вдоволь капусты и в рыже-вье и камушки ее переведем. А потом и свалим из Совдепии.

— Свалим? — изумился Куркуль, кругозор которого простирался в двух направлениях — родная улица в Свердловске и НТК № 11 в Пермской области, откуда он под добрые напутствия начальника отряда о честной жизни на свободе так удачно откинулся два года назад. — Куда?!