Имидж напрокат - Дарья Донцова

Нина замолчала.

– Несите сюда письмо, – велела я.

– То, что Галкина родне оставила? – уточнила Нина.

– Да, – подтвердила я.

– Оно же запечатано.

– Тащите.

– Зачем?

– Если покажете упаковку из-под снотворного полиции, кого заподозрят в краже таблеток? – провокационно спросила я.

– Ксению, – всхлипнула Нина.

– Значит, давайте послание, – приказала я. – Попробуем разобраться, в чем дело, а для этого надо прочитать записку.

Через пять минут Нина возвратилась в палату и расстроенно сказала:

– Намертво заклеено.

Я включила чайник.

– Повезло, что это самый обычный конверт. Сейчас открою его.

– Ой, вдруг разорвете? – испугалась Нина. – Как его потом родственникам отдать?

Я поднесла конверт к струе пара, поднимавшейся из носика. Клапан сморщился и приоткрылся.

– Ух ты! – ахнула Нина. – Не знала, что так можно.

– Старый трюк, – пробормотала я, очень аккуратно поднимая лезвием одноразового ножа треугольный клапан. – Ну вот, все получилось, потом заново запечатаем. Итак, что у нас здесь.

Я начала читать текст.

«Дорогой Пашенька! Понимаю, что ты хотел как лучше, поэтому наврал мне про жировик и подговорил весь медперсонал солгать, что опухоль доброкачественная. Спасибо тебе, Пашенька, за заботу, и врач, и медсестры очень старались, все так уверенно говорили: «Раиса Петровна, это точно липома». Именно поэтому я им не поверила. Когда так много заверений в отсутствии онкологии, значит, она точно есть. Пашенька, любимый, вспомни, как мы убеждали мою несчастную сестру: «Все отлично, ты поправишься, скоро встанешь на ноги. Доктор говорит, перед выздоровлением недуг всегда обостряется». И так семь лет подряд. Семь! Лидия была наивной, необразованной, она нам верила. А я поумней. Сразу разобралась, что куда. И приняла решение: лучше уйти из жизни сейчас, чем мучить вас. Я так устала за семь лет, что Лидочка лежала пластом. Не хочу, чтобы ты обихаживал мое долго умирающее тело, наблюдал, как мама превращается в овощ, слепой, глухой, безмолвный. Разве это жизнь? Нет! Сплошное страдание и тебе, и мне.

Рак мозга страшная вещь, а моя опухоль расположена так, что с ней ничего не сделать. Липома – это метастаз. Как я узнала свой диагноз? Одна добрая душа, зайдя ко мне в палату с подарком, какие администрация клиники пациентам вручает, уходя, уронила бумажку. Я ее подняла. Это оказалось письмо директору местного хосписа с просьбой взять меня туда для психологической поддержки, в нем был указан диагноз. Сначала я разрыдалась, потом взяла себя в руки, нашла своего врача и спросила у него: «У моей подруги вот такое заболевание. Какой прогноз?» Врач мрачно ответил: «Плохо дело, хуже этого уж и не знаю что». Я вернулась в палату, вошла в Интернет… Не буду продолжать, все и так понятно.

Кто была медсестра, потерявшая письмо, никогда не скажу. Но я дождалась, когда она опять появится в отделении, и рассказала ей о находке. Бедная женщина стала умолять меня никому не говорить об ее промахе. Я ответила: «Принесете сильнодействующее лекарство для безболезненного ухода из жизни, и я никогда не выдам вас. Если откажете, пойду к главврачу и покажу ему документ». Вскоре я получила коробку снотворного и вернула медсестре потерю.

Пашенька, я люблю тебя больше жизни.

Валентина, если ты будешь предъявлять моему сыну бесконечные требования, заставишь его взять еще одну работу, чтобы ты могла купить очередную шубу, я тебя с того света достану.

Прошу прощения у Валерия Борисовича Милова за то, что приняла решение уйти из жизни в его клинике. Он прекрасный человек.

С любовью к Пашеньке, его мама Раиса».

Я положила листок в конверт, заклеила его и протянула Нине.

– Есть предположение, кто рассказал Галкиной правду?

– Правду? – воскликнула Волынкина. Тут же испуганно ойкнула, закрыла рот рукой и продолжила почти шепотом: – Это сплошная ложь, не было у Галкиной даже намека на рак мозга. Только сломанная рука плюс липома. Одна ерунда.

– Но в письме четко назван онкологический диагноз, – возразила я.

Нина поманила меня пальцем:

– Пойдемте на пост.

Когда мы оказались у стола, медсестра порылась в компьютере и нашла медкарту Галкиной.

– Изучайте.

Я начала читать документ и скоро поняла: Галкина была на редкость здорова для своего возраста. Действительно, всего-то липома и перелом руки.

– Онкологии нет, – ошарашенно протянула я.

– Нет, – повторила Нина. – Ничего не понимаю.

Я села на табуретку.

– Выходит, кто-то хотел довести Раису Петровну до суицида.

– Зачем? – еле слышно поинтересовалась медсестра.

– Нет пока ответа на этот вопрос, – протянула я. – По моему опыту, все упирается, как правило, в деньги. Возможно, завещание Галкиной прольет немного света на эту темную историю. Знаете, кто раздавал подарки?

Нина кивнула.

– Назовите имя, – попросила я.

Нина молчала.

– Давайте, не стесняйтесь, – приказала я. – Кто разносил презенты?

– Нет, нет, не могу, – заплакала Нина и убежала, оставив меня у компьютера.

Я осмотрелась по сторонам и вбила в поисковик слова: «Раздача больным подарков от администрации». Внутренний Интернет медцентра сработал безотказно, появился текст: «Обращаем внимание сотрудников на то, что коробки фруктовых конфет с логотипом клиники вручаются исключительно тем, у кого в карточке стоит зеленый флажок. Пациентам с красным флажком раздают наборы из блокнота и ручки. Ответственная за подарки старшая медсестра СПА-корпуса Ксения Михайлова. Только она получает их и разносит по отделениям. Не надо присылать своих сотрудников на склад. Завотделом пиара и рекламы клиники Форсунова».

Я быстро выключила компьютер. Ксения Михайлова! Вот почему Нина удрала.

Я вынула из кармана телефон, соединилась с Костиным и велела:

– Завтра в девять тридцать жду тебя на лавочке у местного фонтана. Расскажу кое-что интересное. А сейчас лишь вкратце о том, что узнала…