Темный инстинкт - Татьяна Степанова

— Надо ко всему отнестись философски, — глубокомысленно изрек Кравченко, когда утром собрались спускаться вниз в столовую. — Во-первых, рыпаться мы будем только в строго установленных рамках, а во-вторых…

— Рыпаться! Этот твой жаргон, — Мещерский скривился. — Интересно, кто эти рамки нам установит? Твой разлюбезный Сидоров, что ли?

— Боготворимая тобой хозяйка этого дома. Теперь все решать ей. И насчет наших действий тоже, а во-вторых, повторяю…

— Вы не спите? Нет? Простите, я шел по коридору, услышал ваши голоса. — В дверях стоял Григорий Зверев, успевший уже облачиться в свою претенциозно-молодежную «кожу». Однако на этот раз место рубашки занял траурный супермодный френч. Две его верхние застежки нарочито небрежно открывали загорелую грудь. Зверев жевал мятную резинку. Ею противно-свеже запахло в комнате.

— Да, ребята, какие у нас тут дела завертелись. Вы позволите? — Он прошествовал к креслу у окна, сел и непринужденно вытянул ноги.

Мещерский отметил, что дубляжник, как про себя он окрестил этого роскошного, отлично знавшего себе цену мужчину, сегодня настроен отчего-то весьма дружелюбно с теми, кого еще день назад едва замечал.

— Я кофеварку достал. Каждому самому сегодня придется о хлебе насущном заботиться. Шура в слезах, все из рук у нее валится. Плачет у себя, — сообщил он самым доверительным тоном.

Мещерский не мог не восхититься тем великим талантом притворства, с которым Зверев манипулировал своим бархатным баритоном. «Как на виолончели играет. Вот что значит актер — голосом выразит все, что захочет».

— Благо холодильник полнехонек, — продолжал актер. — Там электрогриль еще есть в чулане. К обеду вытащим на лужайку, нажарим стейков на свежем воздухе. На всю компанию.

— Вряд ли сегодня у кого-то появится тяга к пикникам, — возразил Кравченко.

— Да, дрянь делишки, — Зверев вытащил из кармана пачку сигарет. — Прошу.

Они отказались.

— Тогда.., с вашего позволения. — Он закурил. А им ничего не оставалось как сесть — видимо, Зверев настроен был на беседу.

— Значит, это вы его, бедняжку, нашли вместе с тем милиционером? — спросил он, выдыхая дым.

— Мы. Сергей первый заметил из машины.

— Он ведь вроде где-то в кустах лежал. Мне парень из розыска сказал.

— Ну, не совсем. Там у вас от задней калитки тропинка ведет к колодцу.

— Знаю. Артезианская скважина. Колодцы в самом начале застройки тут бурили, когда на дачах только-только водопровод проводили. Потом вода ушла, а дырки остались.

— Колодец забит. Вот возле него Шипов и…

— Какой удар для Марины, — Зверев потер рукой подбородок. — Какой страшный удар! Как-то все у нее пошло черной полосой — сначала смерть Стаса, потом у Генриха инсульт — год с сиделками, врачами, потом еще одна трагедия, а теперь вот Андрей умер.

— Простите, а кто такой Стае? — спросил Мещерский.

— Новлянский. Хотя они давно разошлись, отношения у них были самые дружеские. Дети — я имею в виду Лисенка с Петькой — подолгу жили у Марины, она их как родных любит. За границей на ее средства учились: Алиса в Центре киноискусства и режиссуры в Венеции, Петр экономический факультет избрал. Так что на ноги встали с ее поддержкой. А Стае не возражал. У него своих проблем хватало — не до детей было. С женщинами ему после Марины все как-то не везло, пить стал от неустроенности.