На что способны блондинки - Николас Фрилинг

Ван дер Вальк с облегчением обнаружил, что достаточно хорошо понимает английский.

— Сенатор — я слишком много говорю, поэтому можете просто остановить меня в любой момент, — он привык добиваться успеха. Как я уже заметил, он хороший бизнесмен. Разумеется, никто не любит признавать свое поражение. Он на редкость чувствительный и умный человек, вроде вас. Если он чего-то не видит, то, вероятно, не потому, что не заметил. Может быть, просто не хочет видеть, потому что он человек, и такой же несовершенный, как и все мы.

А что касается этого мальчика, Дэниса… Учился в дорогой школе, потом в Тринити-колледже, а сейчас путешествует по миру, заканчивая свое образование, так сказать. У сенатора Линча много друзей, и все готовы ему услужить. Если мальчик хочет путешествовать по Европе и немного поучиться в Сорбонне или еще где-нибудь, он может оставаться там сколько пожелает, и посол сочтет это, как говорится, за честь. Ему не придется искать себе крышу над головой. Может, ему это нравится, а может, и нет. Когда ты ребенок, свобода означает для тебя десять монет в кармане и полное безразличие, кто их туда положил. А когда становишься старше и постоянно имеешь деньги, зная, что тебе их дал отец, ты вдруг перестаешь чувствовать себя свободным. Правда, об этом мне ничего не известно.

Еще я слышал — у нас это называется молва, — что сенатор Линч не очень счастлив. Почему? Если ты вкладываешь деньги в нефть или золото, они всегда окупаются. Можно, конечно, потерять немного, но на фондовой бирже даже Папа Римский не смог бы оказаться непогрешимым, хотя слышал, — он снова размышлял, — что несколько кардиналов обучаются, так сказать, непогрешимости. Но если ты вкладываешь в ребенка, ты не можешь просто продать акции, пока котировка еще высока. Вероятно, эту проблему наш Теренс еще не решил. Только не поймите меня превратно, я его не знаю. Никогда не разговаривал с ним и пока не собираюсь.

Я родом из Кэрсивина, Теренс Линч тоже родился в таком же захолустье, но он ни разу не возвращался в родные места, Он терпеть не может, когда ему напоминают о его, как говорится, происхождении, а люди вроде меня его раздражают.

Так вот, вы говорите по-немецки, и вам будут рады. Ну, миссис Линч… она очень милая дама. Я мог бы поговорить с ней, но решил предоставить это вам. Я буду только мешать.

Они живут на Эйлсбери-роуд. Знаете, где это? Почти за городом, но не очень далеко. Там деревья, сады и тишина. Выглядит довольно старомодно. С тех пор, как я себя помню, там всегда жили богачи, а в нашем замке жил лорд-наместник; во времена англичан. С тех пор многое изменилось, там теперь много посольств, в районе Эйлсбери-роуд, — добавил он с задумчивой злостью, покосившись на Ван дер Валька.

— А Монкстаун оттуда далеко? — спросил Ван дер Вальк с наигранным простодушием.

— Ага. Монкстаун. Чуть дальше по той же дороге. Пятнадцать минут на автобусе от Эйлсбери-роуд. Весьма респектабельный маленький район. Теперь это все окрестности Дублина. Застроили все побережье, раньше до Далки ходил трамвай; проезд стоил всего пять пенсов, а теперь — полкроны. Хм, эти ваши женщины… их я тоже не знаю. Подумал, вам не захочется, чтобы я с ними знакомился. Правда, я и сам не собирался, — добавил он с таким же наигранным простодушием.

— А сенатор Линч с ними знаком?

— Они не его круга. Вы остановились в «Шеридане». Ну так вот, в тамошнем баре полно денежных мешков, только что вернувшихся со скачек, там вы найдете его друзей: во всяком случае, они называют себя его друзьями, что доставляет удовольствие таким, как я. Вы остановились в правильной гостинице.

— Пойдемте выпьем, — предложил Ван дер Вальк, горя от нетерпения.

— Господи! — воскликнул инспектор Флинн. — Уже одиннадцать тридцать. Пойдемте. Я только возьму пальто.

— В Голландии мы переставляем часы назад — понятия не имею почему — и говорим «половина двенадцатого».

— Интересная страна Голландия. Надеюсь, вы выберете время и расскажете мне о ней. Ну, я готов, — ему не пришлось надевать шляпу, потому что он не снимал ее во время разговора, — но если вы не против, давайте не пойдем в «Шеридан» — в это время там полно богатых дамочек; ничего интересного. Я отведу вас в одно местечко, здесь неподалеку… видите, там где большие часы… оно называется «Мунис».

— О’кей, я согласен, — улыбнулся Ван дер Вальк, отметив, что делает большие успехи в английском.

Ван дер Вальк сидел в автобусе, объезжающем достопримечательности Дублина. Он сразу полюбил дублинские автобусы. Они были очень похожи на английские; обычные двухэтажные «лейланды» с винтовой лестницей и скользкими перилами; но в них не было чопорности и респектабельности английских автобусов. Они не принадлежали буржуазной среде, они были дерзкими, хулиганскими автобусами рабочего класса. Очевидно, никого не волновало, какое впечатление они производят: их покрывала плотная корка грязи, а резкий запах нищеты — казалось, ты едешь в мусорном ящике — лишь прибавлял удовольствия. Они даже ездили не так, как английские автобусы. Те передвигались величественно, а эти, словно бродячие кошки, мчались с непристойной скоростью и ловкостью; они были скорее проворными, чем неповоротливыми.

Он не собирался приехать к сенатору Линчу на автобусе — не тот подход. Однако для визита к трем очаровательным леди с Белгрейв-сквер такой подход был в самый раз. Имена из аккуратной записной книжки Мартинеса — миссис Джеймс Коллинз, миссис Малахи Макманус, миссис Эдвард Фланаган — благодаря инспектору Флинну обрели плоть, но им все еще не хватало характера.

К своему удовольствию, он ехал в пустом автобусе: хм, два часа дня, и все автобусы, идущие в город, набиты битком. Он сидел на переднем сиденье на самом верху, обдуваемый ветрами в этом «вороньем гнезде», и наслаждался. Здесь невозможно даже делать пометки в блокноте, хотя в любом случае это выглядело бы смешно. Если доживет, он сделает это вечером, вдыхая запах копченого лосося (на обед он ел устриц), — сейчас же прекрати мечтать! Лэнсдоун-роуд. Название ничего не говорило Ван дер Вальку, хотя иногда он с интересом смотрел регби, но этот терновый венец с развевающимся американским флагом оказался всего-навсего американским посольством; большие дома имели внушительный вид, вдоль широких тротуаров росли деревья. Он пересек крошечную реку, называвшуюся, судя по карте, Болсбридж; славный маленький заводик пек хлеб и назывался «Джонсон, Муни и О’Брайен» — наверняка он навеял Джеймсу Джойсу множество фантазий.

Респектабельный район, богатый. Высокие дома с террасами уступили место виллам из кирпича цвета бычьей крови. Чем дальше, тем больше, уродливее и богаче становились эти виллы с готическими башенками, более зелеными лужайками и более лиственными деревьями. Внезапно перед его глазами промелькнул указатель «Эйлсбери-роуд», и он почувствовал удовлетворение. Этот район как две капли воды походил на Эрденхоут или Бломендаал в Голландии, где жили люди вроде сенатора Линча в точно таких же домах: оказывается, он не в чужой стране. Автобус летел вперед.

Да, он увидел — город формально кончался здесь. Потом начались новостройки — бетон, покрытые трещинами тротуары, — которые превратились в деревню не так давно, и высокие железные ворота и каменные стены некоторых домов служили тому доказательством. Ему показалось, он понял; эти дома с огромными полями и пастбищами невозможно представить без слуг. Некоторые отдали под школы, некоторые под монастыри.