Изменник - Андрей Константинов

— Олег, — и снова лег. Доктор немножко помялся, потом сказал:

— Слушай, Джинн, мне ребята уже сказали…

— Не надо, — произнес Фролов, не отрывая взгляда от книги. — Не надо, док… не говори ничего.

— Н-ну извини.

Доктор еще помялся, сказал:

— В общем, через два часа жду. Джинн знает, где мой вигвам. — Он сказал и ушел. Капитан Фролов продолжал лежать на койке, читать свое «выживание». Он много курил, на вопросы практически не отвечал. Вскоре Мукусеев заметал, что и книгу-то он не читает, а просто держит в руках.

В двадцать один тридцать Фролов рывком сел на койке, сунул ноги в разношенные кроссовки и накинул на плечи натовскую куртку цвета хаки:

— Пошли, — сказал он, — док ждет.

Солнце село и темно стало — хоть глаз коли. Все небо было в звездах. Фролов шел очень быстро и неслышно. Оба московских журналиста едва поспевали за ним.

В «вигваме» доктора ярко горели две электрические лампы. Они питались от огромного танкового аккумулятора. За столами сидели полтора десятка мужиков в полевой форме. На столах стояла разномастная посуда, консервы, хлеб и апельсиновый сок «Греко» в идиотских жестяных баночках граммов сто пятьдесят… Когда вошел Фролов, а за ним Мукусеев и Ножкин, все замолчали.

Снова состоялась процедура представления. Скорее, дежурная, потому что все в отряде и так уже узнали, что прилетели два тележурналиста, но Батя велел отправить их обратно.

— Ну-с, прошу садиться, — бодро произнес доктор. Офицеры потеснились. Фролов, Мукусеев и Ножкин сели к столу.

— А теперь, — сказал доктор и внимательно всех осмотрел. — А теперь, господа офицеры, сурпрыз…

Жестом фокусника он извлек из чемоданчика бутылку «столичной». Все загудели… потом док извлек вторую, потом третью. Появление каждой бутылки сопровождалось гулом. Только один Фролов молчал.

— На что особо прошу обратить внимание… — сказал доктор и взял в руки одну бутылку. — На что я прошу обратить внимание, господа офицеры?

— А на что, док? — спросил кто-то.

— Холодная, — торжественно произнес док. — Водка-то холодная!

Все стали трогать бутылки, цокать, качать головой и спрашивать: а как тебе это удалось, Гена? А Гена отвечал: секрет фирмы. Запатентую — разбогатею.

Мукусеев и Ножкин вместе со всеми улыбались. Они пробыли в Афгане почти месяц и отлично понимали, что глоток холодной «столичной» в Москве и этот же глоток в афганской пустыне не одно и то же.

— А теперь, — торжественно сказал док, — главное. — Все замолчали, все замерли в ожидании. А доктор запустил руку в свой чемодан и извлек из него… стеклянную банку с маринованными грибами. По палатке прокатился вздох.

Рыжики! Маринованные рыжики на юго-востоке Афгана… это почти фантастика. Этого вообще не может быть. Но стеклянная литровая банка с желтой жестяной крышкой стояла посреди стола и сверкала в ярком свете двух лампочек. На нее смотрели как на чудо… Маринованные рыжики!

— Может, на Новый год оставим? — неуверенно спросил кто-то.

— До Нового года еще дожить надо, — глухо сказал капитан Фролов… и стало очень тихо. Выстрелила и погасла одна из лампочек. Фролов взял бутылку, сорвал золотистую крышечку. — Давайте… помянем Сашку.

Он налил себе водки в алюминиевый колпачок от фляги, выпил, встал и вышел из палатки.

— Джинн, — окликнул его доктор, но Фролов уже исчез, и только брезентовый полог качнулся…

«Столичная» кончилась враз — что такое три бутылки на двадцать мужиков? «Столичная» кончилась, но появился спирт. Пили аккуратно, сдержанно, но все равно захмелели. Доктор рассказывал про свой отпуск, про то, что в Союзе теперь борьба с пьянством и в его родном Брянске уже огромные очереди за водкой. Про то, что сын у него уже вовсю начал говорить и говорит очень смешно. Про то, что новый генсек Горбачев мужик, кажется, стоящий, решительный, не в пример старым пердунам-губошлепам.

— Гена, — сказал Мукусеев, когда уже подзапьянели и общий разговор разбился на отдельные компании. — Гена, а вот Олег… капитан Фролов… почему он Джинн?

— Олежек-то? Дак ведь он переводчик… на пушту и на дари шпарит как мы с тобой по-русски. Золотой мужик! К «Знамени» представляли его, да что-то там не заладилось.

— Переводчика — к ордену Красного Знамени? — удивился Ножкин.

Доктор усмехнулся:

— Разные, Витя, бывают переводчики. Есть, которые в штабах сидят, а есть, которые караваны берут… Джинн с напарником своим, Сашкой Сейфуллиным, в банды вдвоем ходили. Понял?

— Нет, не понял.

— Ну, все тебе сказать-то я не скажу. Только пойми простую вещь: воевать по-разному можно. Можно — автоматом, а можно головой. Джинн с Сашкой чудеса творили… Но для этого нужно не только язык и обычаи знать. Для этого нужно знать, как зовут вождей местных. Всю их родню. Кто за кого дочку замуж выдал. Кто с кем враждует, у кого какие пристрастия, слабости, увлечения. И вот тогда…

— Док, — сказал один из офицеров негромко. — Док, ты закусывай, закусывай.

Доктор запнулся, замолчал, потом произнес:

— В общем, убили Сашку два дня назад… тоскует Джинн…

Когда московские журналисты вернулись в «свою» палатку, капитан Фролов по кличке Джинн спал. На полу стояла полупустая бутылка виски.

Утром они ожидали «депортации» в Кабул. Еще вчера, слушая разговоры офицеров, Мукусеев и Ножкин поняли, что попали в очень непростую часть… Но аббревиатура ГРУ еще не была известна широкой публике. В 1984-м в Лондоне вышла книжка предателя Резуна «Советская военная разведка», но в Союзе ее знали только те, кто и так был осведомлен о существовании и работе Главного разведывательного управления ГШ ВС СССР.

За измену Родине подонка Резуна заочно судила Военная коллегия Верховного Суда. Приговор — смертная казнь. Подонок, однако, живет и процветает в Лондоне, а книжки его клеветнические бродят по всему свету.

Итак, они поняли, что попали в какую-то особенную часть. А еще поняли, что Фаридов снимать им не даст и «депортирует» в Кабул. Но вышло все по-другому — с утра в гарнизоне наметилось вдруг оживление, суета. Забегали бойцы и офицеры, началось авральное «наведение порядка».

Виктор Ножкин почесал в затылке и сказал:

— По-моему, Владимир Викторович, здесь ожидается появление верховного начальства. Портки с лампасами летят… Или я ничего не понимаю в традициях Советской Армии.

Он оказался прав — в гарнизон прилетели проверяющие из министерства обороны. Лампасами, правда, не сверкали — все были в полевой форме, но все равно видно — генералы пожаловали.

…Личный состав построили на плацу. Палило солнце, раскаленный воздух над пустыней дрожал. Генерал-майор Лощенков, перебравший вчера коньяку, покрывался противным липким потом. Он был раздражен. Он вообще не хотел лететь в этот сраный Афган, но тесть — замминистра обороны — сказал: надо авторитет зарабатывать, Костик. Ты туда сгоняй на недельку — зачтется… С тестем спорить бессмысленно, и Лощенков полетел «зарабатывать авторитет». А теперь мучился от жары, похмелья и вялотекущего расстройства желудка… Интернациональный долг, мать его в дышло!