Я убью тебя, менеджер! - Евгений Зубарев

Я почти закончил текст про негодяя-сенатора, когда дверь отворилась настежь и на кухню вошел сияющий Антон. Этот пятнадцатилетний оболтус всегда находился в хорошем настроении – с самого своего дня рождения, когда вместо обычной для новорожденных истерики устроил показательный хаха-концерт для всего роддома. Анекдот про вечно улыбающуюся девочку в каске мне рассказывать не надо – это не тот случай. Просто Антон и впрямь всегда доволен жизнью, в отличие от меня.

Антон встал посреди кухни, со второй попытки запахнул непослушные полы халата и сообщил мне с жизнеутверждающей улыбкой:

– Доброе утро, папа. Ты ведь сделаешь мне яичницу, правда?

И отправился в ванную, не слушая ответа. Да и, собственно, что бы я мог ему ответить?

Еще через полчаса, когда Антон уже слопал свою яичницу, на кухню явился десятилетний оболтус Тимофей и сделал мне страшную морду, изображая живую йогуртовую культуру. Тимофей завтракает в школе, поэтому я сунул ему полтинник и после недолгой, но изнурительной борьбы вытолкал наконец на улицу.

Еще через час я поставил точку в материале, записал текст на флеш-карту и заглянул в спальню за брюками и прочим антуражем.

Катька сидела на диване в ночной рубашке, закрыв лицо руками, и плакала, якобы беззвучно, а на самом деле даже громче обыкновенного. Я присел рядом и обнял супругу. Хмурые утренние мысли вдруг оформились во мне во вполне осознанное желание, и я тут же попытался его реализовать.

– Отстань, ты только об этом и думаешь, – разозлилась Катька, отталкивая меня. – Тебе всегда нужно от меня только это, – возмущенно добавила она и повернулась к стенке.

Я подумал о том, что она права. В самом деле, меньше всего меня сейчас интересовал ее огромный внутренний мир. В журнале «Гламур», которым у нас завалены даже ящики для овощей, очень активно рекомендуют утренний минет как символ семейного счастья. Увы, судя по настроению супруги, мне полагался только утренний пен-даль – как символ разлуки.

Я еще пару минут тупо посидел на диване, пока наконец не начал злиться, – интересно, почему женщины, упрекающие мужчин в том, что им «нужно только это», не думают о том, что сами эти женщины ничего другого дать мужчинам не в состоянии? Впрочем, я тоже не принц датский. Не помню только, чего я накануне наобещал своей Офелии – новый диван, смеситель в ванную, абонемент в солярий?

Я встал и начал озираться, разыскивая свои брюки.

– Катька, что случилось-то? – Я уже примерно догадывался, что случилось, но, если забирать брюки и рубашку молча, придется выслушивать обвинения в черствости и общем бездушии, что на двадцать минут дольше, чем длится банальная утренняя сцена.

– Какой же ты бездушный негодяй, – сообщила мне Катя, обернувшись и убрав на минутку ладони от лица.

Я извинительно развел руками и приблизился к стулу, на спинке которого лежали вожделенные брюки.

– Я сейчас посмотрела на себя, – перешла к конкретике Катька. – И что я увидела?

– Принцессу Диану? – предположил я, прыгая на одной ноге и натягивая на вторую непослушные брюки.

– Я увидела бледную поганку! – торжественно заявила мне Катька, показав свои круглые глазищи, и опять прикрыла лицо руками.

«Епрст», – сказал я себе, запихивая вторую ногу куда ей полагается. Ключевое слово в этом диалоге было «бледную». То есть дорогая намекает, что в текущем месяце опять не оплачен солярий.

Денег, что интересно, в ближайшее время не намечалось никаких – зарплата в родной редакции уже случилась и была полностью потрачена на банальную жратву, школьную форму и прочую ерунду. Вся, без остатка. У мужчин ведь тоже бывают критические дни – последние дни перед зарплатой, когда пусты карманы и заначки. Вот они и наступили у меня. Больше того, мне еще предстояло изыскать долларов двести на оплату коммунальных услуг и каких-то странных счетов, судя по которым, Катька опять повадилась заказывать визажиста на дом.

Я успел одеться за каких-нибудь пару минут и теперь судорожно выбирал не самый мятый галстук из наличествующих – в нашей интеллигентной редакции существование особей без галстука и костюма каралось часовой воспитательной беседой на месте преступления. Хотя, зачем журналисту нужен галстук, на самом деле совершенно понятно – чтобы долго не искать, чем удавиться, когда подопрет.

Я оделся и начал осторожно пробираться к дверям. У самого входа я остановился и громко спросил у потолочной люстры:

– Сколько с меня?

– Двести долларов, зато сразу до конца года и скидка получается в тридцать процентов, – деловито сообщила мне Катька, отняв на минуту руки от покрасневшего лица.

– Дорогая, не буди во мне мавра, – только и смог пробормотать я, трусливо выскакивая за дверь спальни.

«Бляха-муха, это нереально», – сказал я себе, надевая туфли в прихожей. Впрочем, зачем я вру – себе на самом деле я сказал совсем другое. Но этот текст не напечатает ни один даже самый гламурный редактор.