Самое обыкновенное убийство. Где тебя настигнет смерть? - Фредерик Браун

– Вы миссис Хантер? Боюсь, у меня плохие новости, мэм.

– Несчастный случай? Он пострадал?

– Умер, мэм. То есть мы полагаем, что это ваш муж. Вам надо будет опознать… когда сможете. Спешки нет. Мы зайдем и подождем, пока вы не…

– Что случилось? – тихо произнесла она, без всякой истерики.

– Разбойное нападение, – ответил другой, тот, что спрашивал меня про квартиру. – Его убили в переулке часа в два ночи и бумажник забрали, поэтому мы только утром сумели установить… Держи ее, Хэнк!

Но Хэнк не успел. Послышался грохот, Гарди заверещала, полицейские зашли внутрь. С башмаками в руке, я тоже сунулся к двери, но она захлопнулась у меня перед носом. Обувшись, я сел на ступеньку и услышал, что сверху спускается мистер Финк, обойщик мебели, живущий над нами. Я подвинулся, пропуская его, но он, конечно, просто так не прошел.

– Ты чего, Эд?

– Ничего. – Я смотрел на перила, где лежала его мясистая, с грязными ногтями рука.

– С работы погнали, что ли?

– Нет. Все в порядке.

– Старик из дому выставил?

– Слушайте, шли бы вы, а? Оставьте меня в покое.

– Как хочешь. Я просто интересуюсь. Ты ведь парень-то неплохой, бросил бы эту пьянь, своего папашу, так…

Я вскочил и бросился вниз, к нему. В тот момент я мог бы убить его. Финк изменился в лице – никогда не видал, чтобы человек так пугался – и исчез. Я снова сел и взялся за голову.

Вскоре дверь нашей квартиры открылась. Я туда не смотрел, но слышал, как они выходят, все четверо. Когда все затихло, я открыл квартиру своим ключом и снова поставил чайник. Засыпал кофе в фильтр и встал у окна, глядя на наш залитый цементом двор.

Жаль, что я так плохо знал папу. Нет, мы нормально ладили, просто теперь я с опозданием понял, что недостаточно знал его. Смотрел на него будто издали и думал, что о многом судил неверно.

Взять хоть его пьянство. Не знаю, почему он так пил, но причина определенно была. Кажется, сейчас, глядя в окно, я начинал ее постигать. Отец был тихий и спьяну тоже не буйствовал: всего несколько раз я видел, как он злится, и тогда отец был трезв.

Сидишь целый день за линотипом, набираешь рекламные листки компании «Эй энд Пи», статьи об асфальтовых покрытиях и объявления церковного совета, а дома тебя встречают поддатая с полудня, нарывающаяся на ссору стерва-жена и падчерица, потенциальная стервочка. Еще сынок, окончивший школу с хорошими отметками и потому полагающий, будто он умнее тебя.

Что тебе остается? Идешь пропустить пару стаканов пива, не собираясь напиваться, и все-таки напиваешься. А хоть бы даже и собирался, то что?

Я вспомнил, что у них в спальне висит папина фотография, и решил посмотреть. Снялся он лет десять назад, когда повторно женился.

Я не знал этого человека. И никогда уже не узнаю, потому что он умер.

В половине одиннадцатого мама с Гарди еще не вернулись, и я ушел.

Квартира к этому времени раскалилась как печка, и на улице было ничуть не лучше. Я шагал по Гранд-авеню на запад, под эстакадой надземки. Проходя мимо аптеки, подумал, что надо бы позвонить в «Элвуд пресс», сказать, что ни меня, ни папы сегодня не будет. А, к черту. Они и так уже сообразили, что мы не придем.

Что сказать, когда я все-таки появлюсь там? Я не знал и вообще не хотел пока ни с кем разговаривать. Не мог представить, что мне придется произнести: «Папа погиб». То же самое и с полицией, и с похоронами. Хорошо, что мама и Гарди еще не вернулись домой. Маме я оставил записку, что еду в Джейнсвилл, сообщить дяде Эмброузу. Уведомить его о смерти единственного брата она мне не запретит.

Эту поездку я придумал, чтобы убраться подальше.

С Орлеан-стрит я срезал на Кинзи, потом двинулся через мост и по набережной до вокзала на Мэдисон-стрит. Следующий поезд на Сент-Пол с остановкой в Джейнсвилле отправлялся в одиннадцать двадцать. В ожидании его я пролистал пару утренних газет. О папе ничего не было. В Чикаго за сутки случается, наверное, дюжина подобных происшествий, и типографскую краску тратят только на крупные гангстерские разборки. Подумаешь, замочили пьяного в переулке, да и то скорее всего случайно – слишком сильно треснули по башке. Ни тебе гангстерского следа, ни любовной интрижки.

В морг таких свозят сотнями, и не всех их, конечно, убили. Кто-то прилег поспать на скамейке в Дурдом-сквере^[1], да так и не встал. Кто-то окочурился на десятицентовой койке или в комнатушке за четвертак; утром смотритель ночлежки обшаривает карманы покойника на предмет того же четвертака, полтинника, бакса и только потом звонит в морг. Это Чикаго, друзья мои.

В комплект входит человек темнокожий, зарезанный в темном закоулке на Халстед-стрит. Девушка, перебравшая морфия в дешевой гостинице. И подвыпивший наборщик, за которым, вероятно, шли от самого бара, поскольку в бумажнике у него зелень, ведь вчера была получка.

Если обо всех этих несчастных писать в газетах, у людей сложится плохое впечатление о Чикаго, но умалчивают о них не поэтому. Просто их слишком много. Чтобы попасть в печать, надо быть важной шишкой или умереть как-нибудь необычно. Сексуальный подтекст тоже не помешает.

Возьмем ту девушку, которая проглотила морфин, или йод, или даже крысиный яд. Она могла бы получить свою минуту славы, выпрыгнув с высокого этажа на людную улицу. Еще бы лучше подождать на карнизе, пока не соберутся прохожие. Чтобы копы тебя отговаривали, а газеты успели прислать фотографов. Тогда можно прыгать, и разбиваться в лепешку, и лежать на тротуаре с задранной юбкой.

Я оставил газеты на скамейке и вышел постоять на Мэдисон-стрит. Газетчики, в общем, не виноваты – они дают читателю то, что он хочет. Виноват этот город и его жители. Я ненавидел их всех, ненавидел идущих мимо прохожих, особенно веселых и довольных собой. На других им плевать – вот почему в этом городе человек не может добраться от пивнушки до дому, чтобы его не пришибли из-за пары поганых баксов.

А может, дело даже не в городе. Люди везде одинаковые, просто здесь их чересчур много.

Часы в ювелирном магазине напротив показывали семь минут двенадцатого. Я вернулся и занял место в вагоне.

Духотища там была адская, севшая рядом толстуха прижала меня к окну. В проходах стояли люди. Даже когда морально тебе хуже некуда, физические неудобства все равно достают. Странно, правда? И зачем я вообще туда еду? Нужно возвращаться домой и принимать все как есть, а дяде Эмброузу послать телеграмму.

Я встал, но тут поезд тронулся.