Тамбур - Анна Малышева

Следователь смотрел на закрывшуюся дверь несколько остолбенело. Сказалась и бессонная ночь, и удивление перед лицом такой реакции. Его привел в себя тихий, сдавленный звук. Он обернулся. Жанна плакала, сгорбившись за компьютером. Голубкин немедленно подошел к ней и тронул за плечо:

— Ну-ну! Не надо так…

Договорить он не успел. Девушка подняла к нему круглое, миловидное личико и срывающимся голосом, сквозь слезы, заявила, что Боровина никто, никто здесь не любил! И даже теперь, когда он умер и надо бы пожалеть, все простить, они…

— Деточка, — Голубкин фамильярно присел рядом на свободный стул, продолжая обнимать ее за плечо:

— А почему так? У него что — был вздорный характер?

— Ему все завидовали! — почти простонала девушка и уткнулась головой в клавиатуру, от чего на экране выскочила куча абракадабры. "

Девушку пришлось успокаивать недолго. Хватило стакана воды и еще нескольких ласковых слов. После чего Жанна поведала обо всем, что знала и еще о том, о чем догадывалась.

Из ее рассказа следовало, что Боровина на кафедре не только не любили, но попросту ненавидели. Из-за чего? Он имел громкое имя, массу платных учеников, пользовался успехом как переводчик, но главное — всегда вел себя совершенно независимо. Никогда не принимал участия в попойках на кафедре, после которых ей, Жанне, приходилось выгребать пустые бутылки и мыть тарелки ледяной водой (горячей в институте отроду не было). Никаких романчиков, никаких интриг. Словом, он держался так, будто его задача — явиться раз в неделю и отчитать свою лекцию.

— Остальные обижались, — говорила девушка, уже чуть успокоившись, — особенно Юра. Его можно понять, он часто замещал Алексея Михайловича, когда тот болел, но…

— Слишком часто? — ,?

Она кивнула;

— И очень ему завидовал. Именно он на последнем ученом совете и поставил вопрос о том, сколько может длиться подобный хаос. Сказал, что если Боровин пренебрегает своими обязанностями и своими студентами — пусть читает лекции на дому.

— А что ответил Боровин?

— Его там не было, — пояснила Жанна, вытирая подсохшие слезы. — Он никогда не ходил. Еще и это!

На него обижались сперва за то, что он никого не замечает, а потом сами перестали замечать. Специально. А вот студенты его просто обожали!

Она была готова снова разрыдаться, но Голубкину пришла в голову идея.

— Жанночка, а студенты? Они ведь его ждут!

— Ой, — она вскочила, едва не уронив стул. — Побегу, скажу… Что будет!

— Я с тобой!

Жанна благодарно на него взглянула и непроизвольно всхлипнула.

Пройдя по гулкому коридору и поднявшись по старой лестнице, каменные ступени которой были так стерты в середине, что казались прогнутыми, они подошли к дверями аудитории. Там раздавался неясный гул, который становился все громче. Жанна беспомощно взглянула на следователя:

— Как я им это скажу?

— Просто иди со мной, — решил следователь. — А говорить буду я.

Они вошли, и шум моментально стих. Студенты бросились было рассаживаться по местам, но увидев, что вошла всего лишь методистка да еще какой-то незнакомый мужик, в ожидании уставились на них. Тут было человек пятнадцать. Постарше и совсем школьники, одетые как шикарно, так и скромно, те, кто смотрел на него, и те, кто преспокойно продолжал болтать, повернувшись спиной.

— Господа студенты, вот что я вам скажу, — решительно начал Голубкин, мельком показывая свое удостоверение. — Ваш преподаватель Алексей Михайлович Боровин этой ночью был убит. В своей квартире, — повторил он то же, что сказал на кафедре.

По аудитории пронесся легкий, едва различимый вздох. Теперь все молчали.

— Я веду это дело. Долго говорить не буду, просто запишу вот этот номер.

Он повернулся к доске, взял мелок и написал свой рабочий телефон и имя.

— Каждый, кто может и хочет что-то рассказать о Боровине, звоните. Можно и ночью — там есть автоответчик. Меня интересует все.

— Допрыгался! — звонко и четко раздалось где-то в глубине аудитории, и следователь немедленно взглянул туда. Парни, девушки — все смотрели на него с непроницаемыми лицами. «Студенты его любили» — говорила Жанна. Тогда…

— Кто это сказал?

Голубкин не получил ответа. Все молчали — даже те, кто явно мог указать на говорившего.

— Хорошо, — следователь стряхнул с пальцев частички мела. — Я прошу звонить.

Он вышел и не стал дожидаться Жанны, которая осталась в аудитории, объясняя что-то окружившим ее студентам. Вышел во двор, сел в машину, на минуту задумался…

* * *

— Вот такая ситуация, — сказал он группе, которая уже собрала все вещи и готовилась уходить из квартиры Боровина. — На кафедре его ненавидели и завидовали. Насчет студентов методистка говорит, что обожали, но и там кто-то имеет на него зуб. Поеду-ка я к Дане. Кажется, работенка будет веселая. Контактов слишком много.

— Да ты бы выгнал их всех в коридор и вызывал по одному, как на экзамен!

— Сдурел? — Следователь постучал себя пальцем по виску. — До вечера? И толку бы не было. Им требуется время все обдумать. Нет, мне нужен Даня.

В глубине души он был уверен, что поступил правильно, не допрашивая ребят по свежим следам. Кто-нибудь из них позвонит. Обязательно позвонит. И это может быть даже тот (или та), кто сказал: «Допрыгался!» В этом возгласе звучали ненависть и презрение — очень искренние и очень юные. А значит, искренние вдвойне.