Взаперти - Николай Свечин

Потянулись тягостные дни. Чегодаев-Татарский по требованию сыщика устроил ему очные ставки с сидельцами сороковой камеры. Кайзеров и Дрига вели себя нагло и бесцеремонно. Тыкая пальцами в пока еще статского советника, они диктовали под запись свои лживые показания. Как несчастный Вовка Мохов, шатаясь и стеная, едва вошел в камеру. Как сполз на пол и они с трудом уложили его на кровать. Тот начал рассказывать о допросе, в подробностях описывал, каким зверским побоям подвергся он от кулаков бесчеловечного полицейского чиновника. Успел-де пояснить, что Лыков мстил за своего товарища, которого застрелили в Москве. Даже фамилию они запомнили: Форосков. А потом, уже за полночь, когда все уснули, Вовка стал хрипеть, посинел, начались судороги. Кончался, мол, несчастный человек от невыносимых мучений.

– А что же вы не позвали надзирателя? – спросил судебный следователь.

– Побоялись. Очень они не любят, когда их посреди сна будят.

– Так и дали помереть товарищу?

– Да какой он нам товарищ? Своя шкура дороже. Хотя фартовый был неплохой, да.

– А Лыков вас самих, вы говорили, прежде бил на допросах?

– Еще как, ваше высокоблагородие. Зверски. Мы потому и не удивились словам Вовки, что на своих боках испытали. Да он всех лупил, без нужды, а просто по врожденной своей злобе. Безнаказанность, вот и бьют…

Лыков ожидал подобного поведения и даже перенес этот фарс спокойно. Его больше интересовали трое других сокамерников. Комитет по спасению сыщика именно на них строил свой расчет.

Первым зашел Иван Трунтаев, налетчик по первому сроку. Он начал уныло гундосить то же, что минуту назад говорили гайменники. Слово в слово! Алексей Николаевич обратил на это внимание следователя, тот кивнул, и только. Сыщик сверлил арестанта взглядом, но Трунтаев смотрел в пол, не поднимая глаз на собеседника. На вид купеческий сын казался молодцом: крепкий, плечистый, русые волосы да голубые глаза. Мог бы стоять за отцовским прилавком и зашибать деньгу. А пошел в скоки. Удастся ли сломать такого, заставить изменить показания? Лыков решил, что удастся. Лука со Степкой убийцы, у них руки по локоть в вохре^[43]. Трунтаев – простой грабитель, людей обирал, но без оружия.

Грабеж – это вам не разбой. Разбойник «напал на свою жертву открытой силой, с оружием в руках, или хотя бы и без оружия, но нападение сопровождалось или убийством, или увечьем, или такими угрозами, от которых происходила явная опасность». Так трактует закон. А грабеж хоть и является тем же «отнятием имущества с насилием и угрозами, но угрозы и само насильственное действие не представляли опасности ни для жизни, ни для здоровья потерпевшего». Оттого и сроки наказания так разнятся. За все виды разбоя полагается каторга, а за некоторые даже бессрочная. Грабителю же дают от четырех до шести лет исправительных арестантских отделений. Поэтому сломать, запугать скока значительно проще.

Очная ставка с Трунтаевым завершилась предсказуемо. Лыков уличал его во лжи, тот божился, что говорит чистую правду. И готов был подтвердить ее на суде.

Следом прошли еще две ставки, как под переводную бумагу^[44]. Свидетели Несытов и Бабкин оказались ворами-домушниками. В уголовной иерархии они стояли много ниже гайменников. Оба попались с поличным, сумма уложенного ими в мешки имущества была оценена пострадавшим в пятьсот два рубля. Это особенно злило воров, поскольку всего чуть-чуть превышало «тюремный» предел. При краже до пятисот рублей наказание полагалось отбывать в тюрьме и срок – до года. А тут два рубля сверху – и сразу к дяде дрова колоть. То есть отбывать арестантские роты, да еще сроком до трех лет.

Свою злобу красные^[45] охотно отыграли на сыщике. Сказали, что собственными ушами слышали, как умирающий Вовка Держивморду крыл Лыкова и называл его убийцей.

Лыков пожелал присутствовать при допросе надзирателей, но Чегодаев-Татарский отказал. У вас, заявил он, будет такая возможность в суде, там и удовлетворите свое любопытство.

Алексей Николаевич покинул камеру следователя на Литейном убежденный, что лжесвидетелей можно уломать. Всех троих. Это будет трудно, но они недолго продержатся, если сыскные навалятся на них всерьез. Плохо, что воры уже отбывали прежде заключение и, стало быть, люди опытные. Такие навострились дурить полицию, пообтесались, с ними придется особенно повозиться. Опять же, Петербург. Пригрозит им Запасов жандармским преследованием, а они мигом жалобу в прокурорский надзор… Это в Калуге или Рязани кричи-кричи – не докричишься. В столице не так, и бывалые арестанты это знали и использовали.