Крест и корона - Нэнси Бильо

Я решительно покачала головой:

— Это не мой случай. Я никому не буду писать.

Амброуз удивленно моргнул:

— Я думал, вы из благородной семьи.

— Уже нет, — пробормотала я. — Уже нет. — И отвернулась от бифитера.

Я слышала его удаляющиеся шаги по коридору, потом слышала, как он рассказывал своему товарищу, что я отказалась просить родных о помощи.

До меня частенько доносились обрывки разговоров за дверями камеры, но с того дня они не имели никакого отношения ко мне или к моему отцу. Однажды утром того заключенного в коридоре, чей плач я постоянно слышала, увели. Его слезы были страшным испытанием для меня, но вскоре я обнаружила, что есть кое-что и похуже — не слышать их. Ясное дело, беднягу увели на смерть, куда же еще?

Как-то утром, когда я неподвижно лежала в полудреме, дверь в камеру распахнулась и появилась роскошно одетая леди Кингстон. На этот раз на ней был остроконечный головной убор, украшенный крохотными драгоценными камушками.

— Вы здоровы, госпожа Стаффорд?

Я пожала плечами. Вопрос показался мне более чем неуместным.

— Вид у вас неважный. — На ее лице появилось озабоченное выражение, и я подумала, что это, скорее всего, одна из тех масок, которыми эта женщина ловко пользуется, чтобы завоевать доверие заключенных, а потому ничего не ответила.

Она вложила что-то в мои руки. К моему удивлению, оказалось, что это несколько книг, довольно увесистых. На каждой обложке было выгравировано: «Сумма теологии, сочинение Фомы Аквинского».

— Спасибо, — прошептала я, поглаживая обложки.

— Вам еще что-нибудь нужно? — спросила жена коменданта.

— Теперь уже ничего. Благодарю вас, леди Кингстон.

Она пару минут смотрела на меня, а затем с чувством сказала:

— Вы не похожи на других, госпожа Стаффорд. Обычно женщины засыпают меня просьбами. — И вышла из комнаты.

Если бы не книги, оставшиеся у меня в руках, я бы решила, что она привиделась мне во сне, настолько странным был этот визит. Не прошло и часа, как ко мне заявился еще один посетитель. В мою камеру пришел лейтенант и с обычной своей немногословностью приказал мне следовать за ним. Я почувствовала, как на меня накатила волна страха вперемешку с горечью. Принести мне книги накануне моего уничтожения — это казалось чрезмерной жестокостью даже для Тауэра.

Лейтенант повел меня не тем путем, которым я пришла сюда. Мы оказались на галерее, и я заморгала, почувствовав, что глаза мои отвыкли от яркого солнца. Мы прошли по всей галерее футов тридцать, потом лейтенант остановился. Я ждала, что он откроет дверь, но мой тюремщик вместо этого развернулся и повел меня обратно — туда, откуда мы пришли. Затем снова остановился.

— Что мы делаем? — поинтересовалась я.

— Сэр Уильям и леди Кингстон приказали отвести вас на прогулку, госпожа Стаффорд, — пояснил лейтенант.

— Зачем?

Он не ответил, только сделал движение головой вперед, и мне не оставалось ничего другого, как ходить с ним туда-сюда по галерее. На дальнем ее конце я могла, вытянув шею, увидеть росшие на лужайке шелковицы: листва на них стала еще гуще.

— Не могли бы вы рассказать что-нибудь о моем отце? — попросила я.

— Не положено. Не советую и дальше задавать вопросы, или я верну вас в камеру, — резко сказал он.

У меня не было ни малейшего желания спешить обратно. Это была лучшая из прогулок, какие я когда-либо совершала. А потому я больше не задавала никаких вопросов, пока лейтенант не решил, что гулять уже достаточно. И тогда я рискнула-таки поинтересоваться:

— А сколько времени я уже нахожусь здесь, в Тауэре?

Я думала, что лейтенант опять откажется отвечать. Но он сказал:

— Двадцать три дня.

Я удивилась, что он назвал эту цифру моментально, словно она была у него наготове.

На следующей неделе условия моего содержания в тюрьме чудесным образом изменились. Теперь Сюзанна или бифитеры приносили мне тушенную с кореньями баранину, вареную говядину, жареных каплунов или жаворонков, а также эль. Все это подавалось на оловянной посуде. Появилась мебель — стул и стол. В камере у меня стали чаще убирать. На каменный пол клали свежий тростник. Мне даже выдали свежее белье.

— А кто за все это платит? — спросила я у Амброуза.

Он пожал плечами и недоуменно развел руками:

— Понятия не имею, но, кто бы этот человек ни был, деньги у него явно есть.

Большую часть дня я читала, совершенствуя свою латынь, впитывая мудрость Фомы Аквинского. Я изучала то, как он трактует четыре главные добродетели: благоразумие, справедливость, умеренность и мужество. Особым смыслом были для меня наполнены его слова о твердости характера. В отсутствие мессы и святого причастия учение Фомы Аквинского утешало меня безмерно.

Раз в неделю появлялся лейтенант, и мы молча совершали прогулку по галерее. Я с благодарностью воспринимала любую возможность выйти из душной затхлой камеры на свежий воздух. По виду лейтенанта было заметно, что он тяготится этой своей обязанностью. Мне хотелось задать множество вопросов: узнать, почему Кингстон ввел эти прогулки, кто платит за мою еду и почему меня до сих пор не допрашивали. Но, видя перед собой напряженные плечи тюремщика, я благоразумно помалкивала, понимая, что ответов все равно не получу.

Представьте, как я была удивлена, когда однажды утром он сам нарушил молчание, поинтересовавшись:

— А чем вы занимались целые дни в монастыре?

Я искала там восторженного единения с милосердным, мудрым и любящим Богом. Вслух же я ответила:

— Ну, мы выполняли различные религиозные ритуалы.

— Но почему недостаточно одной мессы — отправления обрядов в церкви? — спросил лейтенант. — Какой прок от всех этих монахов и монахинь, которых держат взаперти?

— Мы собираемся вместе и ищем благодати в молитве и смирении, — терпеливо сказала я. — В Дартфорде, как и во всех других монастырях, мы следуем правилам святого Бенедикта. Сестры собираются восемь раз в сутки в определенное время: на полуночную молитву, лауды, молитву первого часа, молитву третьего часа, шестого часа, девятого часа, вечерню и комплеторий. Есть еще и месса. Мы поем и читаем, молимся за упокой души усопших.

Он прищурился:

— А если кто-то заплатит монастырю достаточно денег, то за спасение его души или во прощение еще даже не совершенных им грехов будет прочтено больше молитв?

Теперь я почувствовала враждебность собеседника. Таковы были убеждения тех, кто хотел уничтожить Католическую церковь, кто верил, что спасение души можно заслужить одной только верой.

Ухмыльнувшись, он продолжил:

— Я слыхал, будто монахини изучают латынь и всякие науки, пишут книги. Это правда?