Множественные ушибы - Саймон Бекетт

Надеялся, что поможет физическая работа, и залез на леса, но объем предстоящих дел напугал меня — я понятия не имел, с чего начинать. Я поднялся и снова стал осматривать дом. Неподалеку на платформу выходили два окна. Одно скрывали деревянные ставни, а второе ничто не загораживало. По другую сторону грязного стекла находилась спальня. Некрашеные доски пола, отстающие от стен обои, старый гардероб и железная кровать с полосатым матрасом. У задней стены туалетный столик с фотографией в раме. Похоже, свадебный снимок: мужчина в темном костюме, женщина в белом платье. Слишком далеко, чтобы рассмотреть детали, но я решил, что это Арно с женой. По времени подходит, а оставить свадебную карточку в комнате, где никто не живет, очень даже в духе старикана.

Выбирая место, куда поставить костыль, я осторожно двинулся по настилу, чтобы взглянуть на состояние боковой стены. Там царил тот же дух незавершенности, что с фасада, будто кто-то начал работу и внезапно бросил. На середине платформы на сложенной бульварной газетенке стояла большая кружка — пустая, если не считать дохлой мухи и засохшей коричневой корки на дне. Газета оказалась ломкой, как пергамент, на ней стояла дата полуторагодичной давности. Интересно, поднимался ли кто-нибудь на леса с тех пор, как неизвестный строитель выпил здесь кофе, поставил чашку на газету, ушел и больше не вернулся? Может, он поступил правильно, если учесть, сколько еще здесь предстояло сделать?

За домом послышалась какая-то возня. Я доковылял до конца настила и обнаружил, что нахожусь над огородом. Аккуратные ряды овощных грядок и треугольных подставок под всходы фасоли являли собой оазис порядка на ферме. За огородом находились загон с несколькими козами, фруктовый сад и курятник.

Матильда кормила кур. Она бросила последнюю горсть зерна, посмотрела, как птицы отпихивают друг друга и кудахчут, и поставила пустое ведро на землю. Матильда не знала, что за ней наблюдают, и теперь, когда шла в конец огорода, ее лишенное привычной маски лицо казалось усталым и печальным. Там, в углу, затерянная среди овощных грядок, ярким всплеском цвета нарушала монотонность земли маленькая клумба. Матильда опустилась на колени и принялась полоть сорняки. До меня донесся какой-то звук, и я сообразил, что она мурлычет себе под нос. Что-то медленное, мелодичное.

Со стороны фронтона нещадно палило солнце. В это время дня тени на лесах не было, и незащищенную кожу стало пощипывать. Я посмотрел на часы — полдень. Если я задержусь здесь ненадолго, то поджарюсь. Металлические опоры лесов обжигали руки, когда я, спускаясь на землю, перемещал себя по лестнице. Из-за угла дома, вытирая руки о тряпку, вышла Матильда.

— Взглянули? — спросила она. Грусти на ее лице, которую я заметил в саду, как не бывало — она спряталась за привычным спокойствием. — Что вы об этом думаете?

— Работы оказалось больше, чем я предполагал.

Матильда запрокинула голову и посмотрела на леса, прикрыв от света глаза таким же жестом, как Греттен. На солнце ее волосы казались не намного темнее, чем у сестры. Просто выглядели так, будто из них отжали весь свет.

— Вам не обязательно начинать немедленно, если чувствуете себя неважно.

Меня же беспокоило другое. Не нагружать ногу — непростое занятие, и спуск с лесов не мог не сказаться: ступню снова дергало. Но это было терпимо, легче бездеятельности. Я пожал плечами.

— Я покажу вам, где все находится, — произнесла Матильда.

Она направилась к двери, где несколько дней назад со мной сцепился Арно. Петли покореженной створки скрипнули, и свет полился в маленькое помещение без окон, которое, как я понял, служило кладовой. Оттуда потянуло холодом и сыростью. Когда глаза привыкли к полумраку, я различил в беспорядке брошенные инструменты, мешки с песком и цементом. Как и на настиле лесов, здесь царил дух «Марии Селесты»,^[4] словно помещение покинули в большой спешке. От разреза в бумажном мешке, в котором лежал мастерок, тянулась дорожка цемента. Из затвердевшего, словно камень, раствора, подобно Экскалибуру^[5] строителя, торчала лопата. Судя по висевшей везде паутине, к инструментам не прикасались несколько месяцев.

Застонали петли — дверь, отрезая нас от света, стала захлопываться за нашими спинами. Я обернулся, чтобы остановить ее, и подскочил, увидев, что там кто-то стоит. Но это оказался лишь висевший на гвозде комбинезон. Хорошо, что Матильда не заметила моей нервозности. Она стояла у порога, словно не желала проходить дальше.

— Здесь должны быть цемент, песок, водопроводный кран. Пользуйтесь всем, что вам потребуется.

Я окинул взглядом царивший в кладовой беспорядок.

— Ваш отец занимался ремонтом?

— Нет, человек из местных.

Кем бы ни был этот рабочий, он покинул стройку в спешке. Я взялся за ручку лопаты и потянул, она дрогнула, но не поддалась — так плотно засела в затвердевшем цементе.

— Почему он не закончил?

— У нас возникли разногласия.

Я осмотрел цемент. От сырости серый порошок в разорванном мешке превратился в ком. Я потрогал непочатые мешки и ощутил под ладонью твердую, как камень, массу.

— Понадобится цемент.

Матильда стояла, скрестив руки на груди.

— Прямо сейчас? Вы не можете начать с чего-нибудь другого?

Понимая, что просто тяну время, я обследовал сложенные в штабель мешки.

— Могу продолжать вырубать старый раствор…

— Вот и хорошо. — Она кивнула и вышла из кладовой.

Я в последний раз оглядел темное помещение с брошенным инструментом и направился за ней на солнечный свет. Матильда ждала меня во дворе. Лицо было, как всегда, непроницаемым, но бледнее обычного.

— С вами все в порядке?

— Конечно. — Ее руки машинально потянулись к волосам, и она пригладила их на затылке. — Что-нибудь еще вам сейчас понадобится?

— У меня закончились сигареты. Можно поблизости где-нибудь купить?

— На автозаправке, но она слишком далеко, чтобы…

Дверь дома открылась, и на пороге показалась Греттен. Она несла на бедре Мишеля и, завидев нас, сердито поджала губы. Игнорируя меня, мрачно посмотрела на сестру.

— Папа хочет видеть его. — Греттен со злорадством указала на меня. — Одного.

В доме я оказался в первый раз с тех пор, как пришел туда попросить воды. В кухне было темно. Низкий потолок, толстые стены и маленькие окна — помещение строили с таким расчетом, чтобы сохранять прохладу в летнюю жару. Пахло воском, жареным мясом и кофе. Одну стену целиком занимала старинная плита, деревянная мебель выглядела так, будто ей пользовались несколько поколений. В этом окружении поцарапанные белые корпуса холодильника и морозильника резали глаз своим современным видом.