Расплата - Ирса Сигурдардоттир

Детство Фрейи и Бальдура прошло в условиях, далеких от типичных. Первые несколько лет они росли с молодой матерью, совершенно не подходившей для этой роли, но делавшей все возможное, чтобы найти время и силы на два главных своих приоритета – детей и развлечения. Последнее и погубило ее в конце концов, после чего детей отправили к бабушке и дедушке. Но и они со своей задачей не справились. И не только потому, что были по натуре людьми замкнутыми и жесткими, но и потому, что в силу возраста оказались не готовыми взять на себя заботу о маленьких мальчике и девочке. Отцы детей оказались типичными воскресными папашами, которые старались исполнять свои обязательства, но Фрейя и Бальдур быстро поняли, что чувство долга – плохая замена бескорыстной, безоговорочной любви. Так что после смерти матери не нашлось никого, кто предложил бы брату и сестре эту самую любовь. Кроме их самих.

Вот так они и росли, каждый по-своему: Бальдур – бесшабашным, дерзким, не признающим правил и авторитетов; Фрейя – решительной, нацеленной на успех. Наверное, сыграло свою роль и то, что у них были разные отцы, но Фрейя знала – не все так просто. Люди – продукт природы и воспитания, и влияние того или иного фактора предсказать невозможно. Тем не менее брат и сестра были схожи в одном отношении: упорством, твердостью и стойкостью они превосходили большинство сверстников и смело встречали все невзгоды, что подбрасывала им жизнь.

Вот почему Фрейю так потрясла ее собственная реакция на случившееся. Встреча с Трёстюром выбила ее из колеи. Испытав в жизни пару неприятных моментов, она так и не привыкла к насилию – и, когда Трёстюр взорвался, испугалась, что за словесными оскорблениями последуют физические. Сердце не успокаивалось; в крохотном офисе не хватало воздуха, хотя Фрейя и распахнула окно. Она сидела на сквозняке, и прилепленные к монитору листочки трепетали, как желтые флажки.

Хотелось выпить. Чего-нибудь покрепче.

Случившееся стало для нее полной неожиданностью. Она даже заговорить толком не успела, как Трёстюр разбушевался, словно с катушек слетел. До поступления на работу в Дом ребенка ей приходилось присутствовать на встречах с проблемными тинейджерами, заканчивавшимися тем, что подросток терял контроль над собой. Но к тому моменту колокольчики уже звенели вовсю, сигнализируя о приближающейся буре: у подростка учащалось дыхание, кровь приливала к лицу, он повышал голос и начинал ерзать на стуле, и Фрейя успевала приготовиться. Трёстюр вел себя иначе. Он сорвался мгновенно, как будто щелкнул переключатель. Учитывая столь переменчивое настроение, к написанному им письму следовало отнестись со всей серьезностью. Представлялось маловероятным, что Трёстюр станет выслеживать и убивать людей из списка, составленного десять лет назад, – но на что он окажется способен, если представится такая возможность? Брать на себя ответственность Фрейя не хотела. Позаботиться следовало и о человеке, упомянутом Трёстюром. Перед тем как они расстались, Хюльдар сказал, что попытается выяснить, о ком шла речь, и пообещал позвонить ей.

Фрейя несколько раз без всякой на то необходимости проверила телефон и дважды убедилась, что он не переключился на беззвучный режим.

Сосредоточиться на разделе, который она писала для ежегодного доклада Дома ребенка, не получалось; нить терялась на середине предложения, а мысли снова и снова возвращались к молодому человеку и его письму. Сольвейг все еще не дала ей авторизации, а это означало, что Фрейя не может запросить отчет из школы. Самой Сольвейг на месте не было, что подтверждали темные окна ее кабинета. Незнание истории Трёстюра раздражало Фрейю настолько, что ни о чем другом она не могла и думать.

Если продолжать так и дальше, придется засидеться до полуночи. Отчет нужно сдать завтра утром – это тот дедлайн, который лучше не нарушать. Не хватало только, чтобы ее сделали ответственной за задержку с публикацией отчета. Вдобавок ко всему, дома осталась Молли, ожидавшая, когда ее покормят и отведут на прогулку. Стоит опоздать – и собачонка вполне может погрызть второй подлокотник софы. Первый пострадал осенью, когда Фрейе тоже пришлось задержаться на работе.

Вспомнив о Молли, Фрейя вздохнула. Не о такой жизни она мечтала ребенком. В ее подростковых фантазиях не было ни ежегодных отчетов, ни выговоров, ни проблем с концентрацией. Собака, правда, была, но милая, беленькая и пушистая, а не лохматое коричневое чудовище, выведенное, дабы внушать страх.

Зазвонил телефон, и Фрейя, торопясь ответить, едва не уронила его на пол.

– Слушаю, – выдохнула она.

– Тебе говорит что-нибудь такое имя, Йоун Йоунссон? – с ходу перешел к делу Хюльдар.

– Йоун Йоунссон? Ты, наверное, шутишь? А у нас есть более распространенное имя?

– Наверное, нет.

– Я знаю нескольких Йоунов, но совершенно не помню их патронимов, хотя по крайней мере один обязан быть Йоунссоном.

– Я не о том, знаешь ли ты кого-то лично. Для тебя имя Йоун Йоунссон связано как-то с Домом ребенка или другой твоей работой?

– Что? – вопрос застал ее врасплох. – Нет. По-моему, нет. – Не успела Фрейя произнести это, как в памяти что-то зашевелилось, и по спине пробежал холодок. – Так ты хочешь сказать?..

– Да, – перебил ее Хюльдар. – Да. Его освободили меньше недели назад. – Он тяжело выдохнул, и в трубке сухо зашуршало. – Трёстюр – его сын.