Поздний звонок - Леонид Абрамович Юзефович

И австрийскую каску из Львова

Я в подарок ему берегу.

Напишите жене моей бедной,

Напишите хоть несколько слов,

Что я в руку был ранен безвредно,

Поправляюсь и буду здоров.

А отцу напишите отдельно,

Что полег весь наш доблестный полк.

В грудь навылет… я ранен… смертельно,

Выполняя свой воинский долг.

– Мой жених тоже погиб подо Львовом, там его и похоронили, – пояснила Ида Лазаревна, когда Свечников поднял глаза от тетради. – Последнее письмо ко мне он продиктовал сестре в лазарете, сам писать уже не мог. Только вот мальчика Вовы у нас не было.

Заметив, что на огороде под окном две девочки волокут тяжелую лейку, она закричала:

– Поставьте немедленно! Идите позовите мальчиков. Я велела поливать им, а не вам.

Девочки упорхнули, но мальчики не появились.

Вздохнув, Ида Лазаревна заговорила снова:

– За большие деньги я раздобыла в госпитале морфий, достала шприц, взяла самое лучшее мое платье, еды на дорогу, положила всё в чемодан, переоделась сестрой милосердия и поехала на Юго-Западный фронт. Где он похоронен, мне написали. Решила, что надену это платье, приду к нему на могилу и там впрысну себе смертельную дозу морфия… В общем, купила билет, села в поезд. Первые сутки совсем не спала, потом сама не заметила, как заснула. И увидела сон…

Ей снилось, будто она долго-долго бежит с горы к ослепительно сверкающей под летним солнцем реке. Пологий травяной склон никак не кончается, хотя берег, кажется, совсем близко, шагах в десяти, не больше, но она всё бежит и бежит, и полевые цветы звенят у нее под ногами, как маленькие колокольчики, которые рыбаки привязывают к воткнутым в землю удилищам, чтобы услышать их звон, если клюнет.

Свечников рассказывал ей про Казарозу, но не верилось, что из ревности она решила убить такую соперницу. Гораздо реальнее был другой вариант: стрелявший мог незаметно передать ей пистолет прямо в зале – на тот случай, если кто-нибудь заметит, что стреляли из разных мест, и начнется обыск всех подозрительных, к которым Ида Лазаревна не принадлежала. Еще вероятнее, что убийца после выстрела выкинул пистолет в окно. Свечников мысленно прочертил возможную траекторию его полета и прикинул, что она вполне могла пересечься с маршрутом Иды Лазаревны от ворот к будке во дворе.

– Я бежала к реке, – тихо говорила она, – и знала, что вода в ней ледяная. Она так сверкала на солнце, что теплой быть не могла. Умом я это понимала, но все равно хотела добежать как можно скорее, чтобы броситься в нее и забыть что-то страшное, чего я в тот момент уже не помнила, но знала, что потом опять вспомню и пожалею, если не добегу. Однако я бежала так долго, что постепенно стала замечать, какая кругом царит красота. Всё было так зелено, так чисто, небо такое первозданно синее, песок на берегу такой белый и тоже чистый, что в конце концов мне стало казаться глупо, что я так быстро бегу среди этой красоты и ни на что не обращаю внимания.

Чувствовалось, что сон излагается не ему первому. Сюжет был строен и отточен о реакцию предыдущих слушателей, детали отобраны с тем расчетом, чтобы оттенить главную мысль. Свечников уже начал догадываться, к чему идет дело – этот сон вернет ей любовь к жизни. Сейчас она проснется, соберет вещички, сойдет на первой же станции и пересядет на обратный поезд. Или нет: откроет чемодан, вынет ампулы с морфием и, высунув руку за окно, медленно разожмет пальцы.

– Я побежала тише, затем перешла на шаг, – рассказывала Ида Лазаревна, – и только я это сделала, река сразу оказалась прямо возле моих ног. Я взглянула на нее и в ужасе отшатнулась. Вблизи она была не та, какой виделась издали, – черная, с омерзительными буро-черными водорослями в глубине. От течения они плотоядно шевелились, как чьи-то щупальца.

Она замолчала.

– И что дальше? – спросил Свечников.

– Потом я проснулась.

– И решила, что жить все-таки стоит?

– Всё получилось само собой. Я поняла, что не сумею впрыснуть себе морфий.

– Из-за этого сна?

Ида Лазаревна покачала головой.

– Нет. Просто пока я спала, у меня украли чемодан.

Та война, на которой убили ее жениха, совсем недавно была единственной, но теперь нуждалась в каких-то определениях, чтобы не спутать ее с нынешней. Эта начиналась как болезнь, та – как праздник. С галицийских ратуш казаки срывали черно-желтые австрийские знамена, среди олив и виноградников сражался галиполийский десант, зеленый флаг с полумесяцем на корме торпедированного турецкого броненосца «Мессулие» погружался в жемчужные воды Босфора, цеппелины воздушными китами нависали над ночным Парижем, и прожектора, нащупывая их нежное беззащитное брюхо, чудовищными стрелками шарили по небесному циферблату. В Мраморном море бродили под водой британские субмарины. Опутанные водорослями бесприютные странницы, стальные рыбины, питаемые деревянными птицами, они всплывали из глубин навстречу гидропланам, приносившим в когтях топливо, бекон и галеты для экипажа. Индийские стрелки высаживались в Гавре, шли под гнусавый голый голос флейты в руках вчерашнего заклинателя змей, женщины осыпали их цветами. Свечников читал об этом в газетах, но там, где очутился он сам, не было ни цеппелинов, ни флейт, ни француженок, ни даже казаков с их неотразимыми пиками – только разбитые польские дороги, трупный запах над полями и окопы, окопы, странно чистые во время боев, когда от напряжения тела и души всё съеденное сгорает в человеке без остатка, вонючие в дни затишья.

Казаков он впервые увидел в шестнадцатом году на Днепре и радовался им, как ребенок, которому показали ожившую картинку из любимой книжки, а три года спустя, на берегах Камы, со страхом узнал их по наклону висевших за спинами винтовок. Они по двое выезжали из-под берегового обрыва, в рассветном тумане видны были только их силуэты, и бойцы думали, что это свои, а он узнал их сразу, потому что из всей кавалерии одни казаки носили винтовку не через левое, а через правое плечо, чтобы удобнее было садиться на лошадь.