Зима мести и печали - Александр Аде

Загадочная хозяйка «Заморья» заинтересовала меня еще на похоронах, а общение с прекрасной Музой этот интерес подогрело капитально.

Сегодня, 2-го марта, исполнив поручения Кота, вечерок посвящаю ей. Сижу в своей «копейке», припаркованной невдалеке от дверей турфирмы, неторопливо пережевываю бутерброд с копченой колбасой и занимаюсь не то, чтобы любимым, но вполне привычным делом: неотвязно глазею в одну точку. Вокруг синева, огни, светящийся разбавленной синькой снег, темные фигурки прохожих.

Рабочий день в «Заморье» окончен. Покинув нагретые стульчики, сотрудники фирмы пульками высвистывают из дверей. Среди них Муза. Она влезает в маленький, пикантного вида «пежо». Машинка выруливает, пятясь аккуратным задиком, и упархивает.

Туристическая начальница что-то задерживается.

Еще около часа тоскливого ожидания – появляется, не спеша движется к своей золотистой тачке, усаживается и отбывает. Качу за ней. Пронизываем иссиня-черный город. «Мицубиська» подкатывает к семиэтажному домику, озаренному зелеными фонарями, горящими в каменных столбиках ограды. Перед ней, мерцающей золотом, почтительно поднимается шлагбаум, и она с достоинством аристократки вплывает во дворик.

Мне остается только проехать мимо. Похоже, дамочка, как самая что ни на есть благовоспитанная особа, прибыла к месту проживания. Сделав крюк, останавливаюсь напротив домика и, обреченно вздохнув, принимаюсь ждать. Но «японка» из ворот так и не выезжает.

Промаявшись до одиннадцати, в полной тьме отправляюсь восвояси.

Дома раскладываю диван. Вытаращившись в темноту, лежу на спине и пытаюсь постичь таинственный смысл цифири, накарябанной «дядей Валей». Ближе к полуночи возвращается с работы Гаврош, целует меня, раздевается, повествуя при этом, что к ней по дороге пристал пьяный козел. Такая уж она уродилась умелица притягивать к себе всякие беды и неприятности. Тащится в ванную, приговаривая: «Как мои ноженьки уста-а-али!»

Потом укладывается рядом, больно задев коленками. Внезапно во мне пробуждается невыносимое желание. Нахожу в темноте губы Гавроша. «Пожалуйста, не надо, – просит она, – вымоталась, как савраска. Давай завтра». Но я уже себе не принадлежу. Быстро стащив через голову ночнушку, Гаврош прижимается ко мне, шепчет: «Сделай мне ребеночка, Королек, маленького Королечка, он будет такой хорошенький!»

Мое вожделение разом пропадает.

– Извини, я действительно идиот.

Гаврош плачет. Целую ее, нашептываю ласковые слова. Всхлипывая, она отворачивается к стене. Смыкаю веки, но сон не идет, точно заколодило. Вспоминаю, как умолял Анну родить ребенка, – и прошлое всей своей тушей наваливается на меня. Принимаюсь изводить себя с таким наслаждением, что пух и перья летят из разодранной души.

Снова, в какой уж раз, из глубины памяти поднимается Анна, которую изо всех сил стараюсь забыть, как и все, что связано со смертью Илюшки, и едва не вою в голос от волчьей тоски…

* * *

Вечером следующего дня, отработав смену – если мое безмозглое времяпровождение в стальной корпорации Кота можно назвать работой, – собираюсь двинуться на хауз к Гаврошу – и передумываю. Душа волнуется, жаждет чего-то. Отправляюсь в центр города. Впереди сияет улочка «купи-продай» имени Бонч-Бруевича. Пристроив «копейку», ныряю в «свою» забегаловку, где горит свет и полно народу.

За мой столик пристраивается мужик в залоснившемся мышастом пальто. Я бы на него внимания не обратил, но он заговаривает сам. Представляется писателем.

– Дома жрать нечего, – жалуется он хриплым голосом, сладострастно жуя пышки и запивая пивом. Подталкиваю ему свой хот-дог. – Ни копья. Мои произведения не нужны обывателю. Слишком сложно для его куриных мозгов.

Он худ, высоколоб и гладко выбрит. Альбинос с почти белыми, зачесанными назад волосами и красноватыми буркалами. Пальцы тонкие, узловатые, в желтых пятнах от никотина. Слово за слово – проговариваюсь, что когда-то зарабатывал частным сыском. Это его вдохновляет.

– Дай мне сюжет из своей практики. Я сделаю из него шедевр.

– Попробую, – говорю я, проникнувшись его горем. – Но учти. Трупов не будет. Маленькая мещанская драма.

– Дай! – снова просит он, как ребенок, помаргивая беловатыми ресницами.

Между столиками, мяуча, бродит тощая рыжая киска. Кидаю ей кусочек сосиски, она хавает и одаривает меня признательным взглядом. Начинаю рассказ:

– В конце прошлого года звякнул мне директор нашего драмтеатра – я когда-то следил за его шалунишкой благоверной. Теперь у него другая жена, уже не артистка, а бухгалтер из того же театра. Но суть не в этом. Позвонил он и попросил провести небольшое расследование. У одной молодой актрисы пропали серьги с бриллиантами, которые ей между поцелуями подарил некий спонсор. В милицию сообщать не стали – украл, скорее всего, свой, не хотелось выносить сор из избы. Но отыскать воришку следовало.

Ладно, в свободное от работы время заявился я в храм искусства, стал разбираться. И что выяснил.

Во-первых, кража произошла во время спектакля с участием этой самой актрисы. Во-вторых, не надела сережки потому, что играла бедную девушку, которой брюлики не по карману, а прическа у нее – трогательный хвостик, и ушки на виду. В-третьих, оставила драгоценности в гримерке и заперла дверь (значит, кто-то сумел подобрать ключ).

В общих чертах уразумел сюжет спектакля. Мать и сын. Сильно любят друг дружку, особенно мамаша, та в сыночке души не чает. И тут появляется девушка – с ней сыночек ненароком знакомится на улице и втрескивается по самую маковку. И начинаются психологические выверты. Мамаша и сынок – люди состоятельные, столичные, а девчушка прикатила из провинции и у нее за душой ни полушки. Вот маман и подозревает, что эта малышка – хищница, желающая заиметь обеспеченного мужа и московскую жилплощадь. Кроме того, в мамочке играют фрейдистские комплексы, и она просто ревнует свое чадо к другой женщине. В общем, интрига круто замешана на деньгах и сексуальных инстинктах. Девочку, как понимаешь, играла потерпевшая. А две другие роли – актеры, которые и в жизни были матерью и сыном.